Чтение онлайн

Как ни обдумывай это, как ни крути, ответ вытанцовывается один — в Башеве ему делать все-таки уже нечего. Неужели после того, как он шесть с лишним лет тянул на своих плечах колхоз, задыхался, потел, страдал, болел, не спал ночами, но вытягивал башев-ское хозяйство, добивался хороших результатов, ему, идти работать скотником, дояром, пастухом или прицепщиком на трактор?

Вряд ли из него получится хороший дояр или прицепщик. Председателем он был хорошим, вертелся умело, а вот дояром… Нет, об этом даже думать не стоит. И вообще, хватит заморачиваться! Вперед в Вичугу и только в нее, в город этот дивный, а там видно будет…

В Вичуге бывшему пулеметчику и землю выделили, и с председателем совета ветеранов познакомили, и с материалами для дома помогли. Дом будет настоящий, большой — летать можно по комнатам, в отличие от некоторых тесных халуп размером три шага на четыре. Толковые люди жили в старинном городе, хорошие — побольше бы таких в стране нашей.

И Куликов напрягся, сосредоточился так, что в голове начал раздаваться громкий звон взволнованной крови — ну будто спортсмен перед тяжелыми соревнованиями, купил два топора, чтобы было чем тюкать, насадил на топорища, наточил и принялся за дело.

Работал споро. Хотелось бы до осени, до непогоды, которая придет вместе с осенью, с нудными затяжными дождями и не отпустит ни на один день до самого снега, въехать в свой дом.

К двум топорам, приобретенным весною, прикупил еще один — слишком уж быстро стачивались лезвия, тупели во время рабочего дня, не выдерживали нагрузки, вечером, собрав в кучку остатки сил, которых хватало ровно настолько, чтобы растянуться на жестком топчане, сколоченном из обрезков половых досок, и уснуть, он точил топоры и так с последним топором, не выпуская его из рук, засыпал.

Екатерина Дмитриевна, как могла, подсобляла ему, также выкладывалась так, что даже шевелиться от усталости не могла, тихо, в себя плакала и, боясь, что муж услышит ее скулеж, зажималась.

С первыми осенними дождями, еще теплыми — в память о лете, — они въехали в свой дом, до конца пока еще не доведенный, но жить в нем уже можно было. Индивидуальный почтовый адрес получили — из местного отделения связи принесли специальную бумажку, так что теперь найти их можно было не в Башеве, а в Вичуге, на улице под названием Низовая, в доме номер шестнадцать.

Куликов стоял перед своим домом, морщился — что-то теплое щипало ему глаза, шмыгал по-школярски носом и как-то заторможенно, будто и не он возвел эти чистые, пахнущие смолой хоромы, и улыбался. Лицо его, несмотря на усталость, было светлым, словно бы освещенным изнутри.

Одной рукой он обнял жену, прижал ее к себе.

— Мы молодцы с тобою, Катька, — прошептал он довольно, — большие молодцы!

Улица Низовая, как и дом Куликовых, была еще не достроена, заселена не до конца, здесь вообще имелось несколько участков совершенно пустых, но Куликов был уверен: скоро свободных участков здесь не будет вообще, их займут такие же, как и они с Катей, граждане, стремящиеся к лучшей жизни… Так что все вместе, дружным коллективом они поплывут в грядущее. От одной такой мысли внутри делалось тепло — ну будто бы где-то около сердца зажигался живительный костерок, обогревал, не давал, чтобы зябкий холод спеленал тело. Куликов надеялся, что жизнь его в Вичуге сложится лучше и счастливее, чем в Башеве. Екатерина Дмитриевна тоже на это надеялась.

Один за другим потекли дни, недели, месяцы, годы жизни в Вичуге. Без работы сельский житель Куликов, конечно же, не остался — он любил работать, без дела не проводил ни минуты, чем и отличался от мужиков, что от работы отворачивали свои постные физиономии. Работа искала их, но они не обращали на нее никакого внимания, а Куликов сам искал работу. То по дому, то по двору, то на улице, где посреди проезжей части образовалась большая канава. А уж о месте, куда его определили согласно записи в трудовой книжке, и говорить не приходилось.

Стали приглашать его и на праздничные заседания фронтовиков — на Девятое мая, на седьмое ноября, на Новый год, на двадцать третье февраля, когда отмечали день Советской Армии, случалось, что ветераны собирались и на мероприятия по родам войск — артиллерии, танкистов-трактористов, авиации; компании складывались по интересам… Много дымили, много говорили, по потребности и выпивали — хорошо было!

Как всякий человек, прошедший войну, Куликов обладал обостренным чутьем, ему даже казалось, что он предчувствует, предугадывает разные события, повороты в своей жизни и даже в жизни других людей — прежде всего тех, кто находится рядом… Ощущал это физически. Идя по улице, даже ёжился, когда затылком, спиной своей, лопатками ощущал, а точнее, ловил взгляд человека, идущего сзади.

Так во время встреч фронтовиков он иногда ловил на себе задумчивый, с прищуром взгляд Бычкова, председателя ветеранской организации города, хотел даже спросить у него: "Чего ты меня, Николай Василич, как невесту на выданье рассматриваешь — очень уж пристально, я бы сказал?" — но постеснялся. В конце концов Бычков — начальник, он тут всем распоряжается, когда время подоспеет, сам спросит.

И Бычков спросил. Майским вечером, когда они собрались в Доме культуры и под звуки популярной песни "День Победы" горевали о друзьях своих, которые никогда не станут старыми, они молодыми легли вдоль дорог, по которым шли и "приближали День победы как могли", — так, молодыми навсегда и остались в памяти однополчан…

Было душно — за окном собиралась гроза, грозы в мае в Вичуге собираются звонкие, воздух после них такой стоит, что человек может дышать, дышать и лечить себе легкие, врачи считают такой воздух целебным.

Бычков подсел к Куликову, потянулся, чтобы чокнуться. Когда выпили, спросил:

— Василий Павлович, ты никогда не надеваешь боевые награды, это неправильно, их надо носить.

— Мои награды носит другой человек.

— Это как?

— Да вот так, — Куликов, расстраиваясь, сгреб подбородок в кулак. — Мои награды получил другой человек… Глазом не моргнув, этот деятель расписался за них в ведомости и, надо полагать, носит их ныне, красуется в День Победы, на пиджак цепляет…

— Не понял.

— И понимать, Николай Василич, нечего, — Куликов вздохнул: придется ветеранскому председателю рассказать об этой истории подробнее, но Бычков понял все с ходу — вполне возможно, с такими печальными историями уже сталкивался, — покачал головой озадаченно.

— Надо бы вычислить этого суслика и вернуть ордена… Попытка — не пытка, — проговорил он негромко, так, что даже в метре от него почти ничего не было слышно, — Бычков, похоже, специально хотел, чтобы об этой истории пока никто ничего не знал.

— У меня есть и номера орденов, и приказы по армии, когда они были мне… — Куликов умолк, пытаясь, найти подходящее слово, покрутил в воздухе кистью левой, свободной руки, но слова нужного не нашел и поправился: — когда я уже мог считать их своими…

— Понятно, ты имеешь в виду даты и номера приказов по армии, когда ты ими был награжден?

— Так точно!

Орден Красного Знамени от имени самого товарища Калинина и президиума Верховного Совета СССР мог вручить командующий армией, орден Красной Звезды от имени того же высокого лица — командир дивизии. Оба — генералы, один с двумя звездами на погонах, генерал-лейтенант, второй — генерал-майор, с одной звездой, оба были заняты по самую завязку, поэтому ордена обычно вручали их заместители, как правило, при полковничьих погонах. На этом-то стыке ордена и могли уйти от Куликова, поскольку черновую подготовку за полковников-вручальщиков проводили их помощники или адъютанты, как правило, старлеи и капитаны. Вот на старлейском и капитанском уровне ордена и могли уплыть на сторону.