Чтение онлайн

— Не горюй, Василий Павлович, ордена твои мы найдем обязательно, найдем и вернем тебе. А тому гаду надаем по заду саперной лопатой.

— Думаешь?

— Уверен на двести процентов, — Бычков потянулся было к бутылке, но посудина оказалась пустой, и он просяще пошевелил пальцами: — Подкиньте горючего!

Разлил водку по стопкам, поднес к лицу свою, затянулся крепким водочным духом, проговорил тихо и неожиданно задумчиво:

— Наркомовская пайка… На фронте мы употребили этого горюче-смазочного материала немало.

В ответ на слова Бычкова бывший пулеметчик лишь покачал головой, жесткое лицо его расслабилось, морщины растеклись по коже, лицо помолодело — тоже вспомнил, как старшина в алюминиевом бидоне, реквизированном на пустой коровьей ферме, привозил в роту водку… После какого-нибудь тяжелого боя водки доставалось с перебором — погибшие свою долю уже не могли выпить, а оставшиеся в живых на их долю тоже не претендовали, словно бы втайне надеялись, что ребята вернутся… Но чудес не бывает — те ребята из их роты, что погибли, не вернулись, сколько их ни ждали… Увы.

Исключением, может быть, был сам Куликов, которого старики-похоронщики затолкали в снарядный ящик и зарыли в мелкой промерзшей яме, но бывшему пулеметчику было неприятно это вспоминать, и он об истории этой, из ряда вон выходящей, предпочитал никому не рассказывать — нечего ворошить прошлое, раскапывать, как некую мусорную кучу, и бередить тем самого себя, душу свою — больно это… Мороз бежит по коже.

Других случаев, когда человека вынимали из могилы и он оживал, Куликов не знал. А насчет наркомовской пайки Бычков был прав, она свое дело сделала не хуже политруков и считалась, пожалуй, самым толковым смазочным материалом войны. Людей, выпрыгивавших из окопов, чтобы пойти в атаку на немецкие пулеметы, водка подбадривала, делала смелее — и это было важно.

Вздохнув, Бычков поднял стопку, на свет проверил ее прозрачность, как и прозрачность напитка, налитого в нее, и произнес прежним тихим тоном:

— Давай выпьем и за эту победу, за то, чтобы ордена вернулись к тебе. — Он чокнулся с Куликовым, звон в унисон голосу был тихим, даже немного дребезжащим, словно бы в стекле посуды имелась трещина. — Выпьем залпом, как мы это делаем за Великую Победу.

В Вичуге тем временем появился новый прокурор. Межрайонный. Молодой, энергичный, контактный, с хорошими мозгами. Григорский Александр Григорьевич. Узнав о беде Куликова, он подключился к решению этого вопроса, что было очень важно. Когда прокуратура расследует дела криминальные или даже полукриминальные, которые часто стыдливо именуют гражданскими, результат бывает совершенно иной, чем, скажем, в случаях, когда это расследование ведут общественники. Даже такие уважаемые общественники, как председатель Совета ветеранов.

Григорский — с двумя подполковничьими звездами на синих прокурорских погонах — был человеком весьма решительным, со стремительными, даже резкими движениями, с доброжелательным улыбающимся лицом, он очень хотел помочь фронтовику, разослал немало запросов на грозных прокурорских бланках и был почти стопроцентно уверен, что правды он добьется, подноготную этой истории раскопает обязательно, найдет человека, присвоившего себе чужие ордена, схватит его за ушко и вытащит на солнышко…

Пусть тот ответит народу, как он и где заработал "свои" ордена, и вообще сообщит честному люду, какие подвиги совершил на войне, и если их нет (а это так), то пусть повинится…

Повинится прежде всего перед человеком, которого обокрал, который в отличие от него — обычной обезьяны в сапогах — был не только героем, но и вынужден был сходить на тот свет, остаться там живым и вернуться назад… Наверное, матушка родная Феодосия Васильевна помогла Куликову, в молитвах своих к Всевышнему упросила оставить сына в живых, и Он оставил — и это было главное.

А ордена… Вообще-то ордена — дело наживное, они больше нужны людям молодым, чем старым, — чтобы покрасоваться в обществе, где, как известно, принимают по одежке, где много юных див, среди которых необходимо выбрать себе достойную пару. В старости же ордена — лишь для того, чтобы иметь важный вид, когда сидишь на каком-нибудь собрании в президиуме.

Бычков помогал Григорскому как мог, также отправил десятка полтора запросов — и в архивы, и в наградные отделы когда-то воевавших частей, и в архивы — в том числе и в Подольск, где собраны бумаги со всех фронтов и теперь хранятся бережно, изучаются историками, литераторами, деятелями кино, и поисковикам, разыскивающим солдатские захоронения, даже в краеведческие музеи, имеющие отношение к Западному и 3-му Белорусскому фронтам, и в те закинул свои бумаги, — но внятного ответа не получил ни от одного из адресатов.

Написал президенту Ельцину, но и оттуда, из его канцелярии путного ответа также не получил. Получил отписку из некой сытой структуры, занимающейся письмами трудящихся — главным образом жалобами граждан на свою скудную жизнь, — от чиновника, который к Советскому государству, к орденам ушедшей страны, как и к своему собственному прошлому, относился, судя по всему, плохо. Может быть, даже презрительно. Этот человек жил сытым будущим. Вот пионер, ети его за ногу, — с обрывком галстука на пузе… Только галстук этот — цвета непонятного. Такое впечатление, что галстук этот уже где-то носили, в какой-то другой стране.

И Григорский на свои запросы тоже ничего путного не получил. Это были обычные пустые отписки, видать, тот штабной хорь знал рецепты глубокого захоронения истины в пыльных штабных бумагах — такого глубокого, могильного захоронения, что правду невозможно было отыскать даже с толковым пехотным миноискателем.

Григорский даже не сдержался, грохнул кулаком по столу — так накипело в душе, хоть облако пыли поднимай в воздух, но потом подумал, что все равно он ничего не найдет, правды не добьется, до сильных мира сего не достучится — будет сплошное расстройство и ничего толкового. Пшик, в общем.

Куликов тоже расстроился — слишком уж несправедливо поступает с ним собственная судьба, но потом отмяк: в конце концов судьба не так уж и жестока по отношению к нему.

Он должен был давным-давно сгнить в могиле под Смоленском вместе со снарядным ящиком, в который его засунули похоронщики, но не сгнил; быть сожранным больничными червями, когда лечил в госпиталях свои многочисленные раны и очень боялся этих жирных, неприятного белого цвета, шустрых падальщиков, но червяки не стали есть его; должен был умереть после войны, но он не умер, оклемался и продолжил свою непростую жизнь.

В конце концов не в орденах, не в серебряных наградах, не в золотых значках и не в деньгах счастье. Впрочем, насчет денег, точнее, насчет зарплаты — стоп! Человек — существо материальное, ему надо что-то есть, чего-то пить, крышу над головой, когда она прохудится, залатать, жене галоши на валенки купить, на проезд по железной дороге, если понадобится съездить, например, в Москву по приглашению высокого наградного отдела для разных объяснений, встреч, переговоров и прочих действий, надо иметь рубли…