Чтение онлайн

— Особо не стесняйтесь, — предупредил командир, — баню можем сгородить в любое время, поскольку вода у нас своя, артезианская, электричество в Кабуле отпускают неограниченное количество, и никто за него ничего не платит. Так что — прошу! — земляк-майор сделал рукой гостеприимный жест. — У нас даже бассейн свой есть.

Бассейном оказался небольшой армейский понтон, поплескаться в нем после удушливой каменной жары городского центра было одно удовольствие. Даже в детстве Кривошеев не получал от воды таких приятных ощущений, как здесь.

Что же касается электричества, то в Кабуле скопилось много беженцев, совершенно нищих, без копейки в кармане, взять с них было нечего, поэтому с них ничего и не брали. Электричество в Кабуле жгли количеством неисчислимым, и никто за него не платил. Государство это терпело, ждало, когда душманы будут выметены за пределы Афганистана, тогда можно будет взимать деньги за каждый использованный киловатт. А пока — извините.

А кто может справиться с "душками" и вымести их из страны метлой? Только шурави — советские солдаты. Сами сорбозы — солдаты афганские, были специалистами все-таки не по этой части. Кое-что о действиях сорбозов Кривошеев знал, но говорить об этом ему совсем не хотелось.

Потянулись дни, один за другим, полные работы, запаха пороха, бросков на вертолетах в разные гинду-кушские углы; иногда приходилось усаживаться и на самолет — в основном в Ан с лихо задранным хвостом, довольно мирный, почти ничем не вооруженный. Может, только кувалду, имевшуюся в распоряжении борттехника, считать вооружением, да еще пистолеты, из которых можно было с одинаковым успехом стрелять и свинцовыми пулями, и карамельками, завернутыми в цветную бумагу, — особой убойной силы у них не было. Другое дело — "калаши", автоматы Калашникова.

Выступать приходилось в кишлаках, в школах, на советах племен, на собраниях в провинциях (каждое такое собрание гордо именовалось джиргой), на официальных переговорах; один раз даже довелось толкать речь в мечети — и ничего, секретарь обкома партии Кривошеев с этим справлялся на пятерку. Но потом, по велению свыше, стал все больше и больше на работу с военными — и нашими, и афганскими.

Все-таки в детстве Кривошеева окружали военные люди — и отец носил погоны, и мать, и старший брат — хирург полевого госпиталя, на которого Кривошеев очень хотел походить, но потом это желание прошло, брат двинулся своим путем, а младший сын — своим, все, как говорил брат, "устаканилось в своих берегах".

Поначалу казалось, что жизнь в Афганистане вот-вот войдет в мирное русло, тихое и устраивающее всех, но не тут-то было, душманов становилось не меньше, а больше, кому-то очень была нужна такая расфасовка… Кривошеев хорошо знал, кому она нужна, даже фамилии мог назвать, но, чтобы щелкнуть этих людей по лысине, нужно было ехать за океан. А туда его никто не пустит.

Тем. временем из Москвы пришла новая вводная — заняться изучением вражеского стана, всех этих Хикматьяров, Абдуль-Самадов и Абдуль-Вахидов, Зульфакаров и Пачах-гуль Хайдаров, Кале-Кудузов и Ахмад-шахов… Хотя с Ахмад-шахом все-таки удалось наладить контакты. Умный был человек, дерзкий и грамотный, держал в строгом подчинении свое "государство в государстве" — огромное Пандшер-ское ущелье. Там существовала своя власть, никому не подчинявшаяся, ходили свои деньги, и был свой госбанк, наличествовала своя армия и собственная медицина, которую не могли понять ни европейцы, ни азиаты, хотя она очень была близка к народному врачеванию.

Ахмад-шах был особой фигурой в афганской войне, важной статьей в национальном тексте, которую нельзя было ни вырезать, ни отредактировать по-своему, ни перечеркнуть: Ахмад-шах — это Ахмад-шах, единственный противник в афганском противостоянии, которого шурави уважали. И это уважение не было показным, для отвода глаз — было настоящим.

Кривошееву очень хотелось с ним повстречаться, но повидаться не удавалось, не складывалась судьба. А вот с теми, кто был допущен к Ахмад-шаху, находился очень близко от него, на расстоянии руки и вообще находился в родстве с его фамилией, повидаться довелось.

Поправки, пришедшие из Москвы, заставили Кривошеева перекроить свои планы и заменить поездки в кишлаки другим занятием — он отправился на фронт. Собственно понятие "фронт" было очень условное, возникнуть фронт мог где угодно, даже в Кабуле среди городских кварталов, и когда угодно, поэтому очень скоро доморощенные филологи из сороковой армии слово "фронт" заменили словом "война".

Случалось, иногда целый десантный полк грузился на вертолеты и уходил на войну куда-нибудь в Бамиан или под Джелалабад, где неожиданно возникли, вытаяв словно бы из-под земли, крупные бандитские силы.

— Вы куда? — спрашивали у десантников любопытствующие сослуживцы из числа тыловиков.

— На войну, — отвечали десантники, а куда именно, сказать они не могли — смогут только на месте, когда выгрузятся из вертолета.

В Мазари-Шарифе — городе крупном, святом для мусульманского мира, объявилась новая банда — сорок пять человек. Командовал ею Кале-Гулям, личность в тех краях известная.

Когда-то давно, в своем неприкаянном детстве, он заболел тяжелым лишаем, который лечить не могли, и в результате облысел начисто, на голове не то чтобы волос не осталось — не осталось даже пуха, вот ведь как… Голова была гладка, как большое куриное яйцо.

Будучи еще пацаном, этот человек освоил довольно прибыльное в тех краях мастерство — научился очень умело красть. Тащил все подряд, даже индюшек со двора муфтия — не боялся никого и ничего, и делал это так ловко, что его ни разу не сумели поймать… Хотя и заставали на месте преступления, но одно дело — застать, совсем другое — обнаружить за пазухой у вора краденное. Кале-Гулям только посмеивался и поднимал руки вверх, как пленный американец, давал себя обыскать. После чего удалялся с независимым видом.

Строгие обыскивающие только плечами пожимали — осознавали, что Кале-Гулям обвел их вокруг пальца, но не могли понять, как он это сделал.

Не чурался Кале-Гулям и подработок — в жаркое летнее время возил на тележке воду и продавал ее.

Во время Апрельской революции кто-то — неведомо кто, узнать это не удалось, — наступил ему на хвост, здорово напугал, и Лысый Гулям [1] откатился в Иран.

А вот оттуда уже вернулся уважаемым гражданином, главарем банды — изворотливым, хитрым, расчетливым, жестоким, способным за полчаса перевернуть вверх дном большой город, такой, например, как Мазари-Шариф.

Через некоторое время стало известно, что в подчинении у него не одна банда, а целых шесть — одна, центральная, состоявшая, как было объявлено, из сорока пяти человек, принадлежала ему и была практически его собственностью, остальными же Кале-Гулям управлял через помощников. Своих людей этот лысый пряник старался иметь везде, даже в Кабуле, вплоть до хада — органов государственной безопасности, до правительственного кабинета и армейских штабов, хотя сам был совершенно безграмотен. Даже имени своего написать не мог.