Чтение онлайн

Эх, бабуся… При всем желании не могу предположить, что прожила ты свой век безгрешно. Молодец!

А вот перегнулся через железный заржавленный забор щеголеватый солдат. Он как бы по пояс в увольнении…

Солдат! Эй, солдат! На, покури…

Чудится, будто это девушка в военной форме. Нежные щеки его пылают, губы раскрылись, готовые произнести какое-то неизвестное ему красивое слово.

Ну, что? Что? О чем ты загрустил, служба?..

Не знаешь?..

С затаенным интересом буду я ожидать неизбежных мудрых изменений твоего чистого, без единой помарки лица.

Меж громадами старых дворцов, за облаками листьев тускло светилась пурпурная кладка башни. Расстояние скрадывалось крутым подъемом, циферблат курантов как бы висел в воздухе, расплывался перед самым лицом.

Пытаясь оправдать опоздание, девушка сказала, что пришла точно в условленное время.

Он с укоризной кивнул на огромный, вознесенный над площадью циферблат.

— Ну и что ж? А вдруг они спешат!

Они оба расхохотались. Дикой показалась мысль, что эти часы могут показывать время неточно.

Назавтра она снова опоздала. Она опоздала и через два дня, и через три. Не на много, но все-таки.

— Опять они спешат! — шутила она. — Ну, куда мы пойдем сегодня?

«Может быть, они на самом деле спешат?» — думал он, с беспокойством всматриваясь в толпу, на четвертый день.

На пятый день она пришла раньше его.

— Сегодня они отстают! — объяснила она со смехом.

Взяла его за руку, заглянула в глаза. Ну, чего, мол, нахмурился? Разве погода плохая? Или нет денег?

— Знаешь что? — сказал он. — Давай назначать встречу у других часов.

Она вопросительно округлила глаза.

— Понимаешь, другие часы могут ошибаться, а эти — нет… Понимаешь?

Она задумалась.

— Мне хочется у этих. Здесь всегда — будто праздник!

На следующий день она пришла ровно в восемь.

— Действительно! — лукаво удивилась она. — Они идут точно! Как я могла в этом сомневаться?

Огромное полнолуние циферблата уже размывали лиловые воды сумерек. Только стрелки двумя неугасимыми лучами показывали каждая в свою сторону, но именно в этом и состоял секрет их торжествующей непогрешимой точности.

Рано сюда приходят люди. Не терпится им, спешат. И первыми приходят он и она. Будто две хлопотливые, деловитые ласточки вьют они здесь бедное, но уютное гнездо из потрепанных дерматиновых переплетов.

Одних названий томов достаточно для того, чтобы поумнеть.

Какие серьезные у человечества дети!..

Но заросшее сединой ухо их соседа, так и не ставшего известным старого поэта, пришедшего сюда почитать свою собственную, изданную в юности единственную брошюру, застенчиво ловит среди сухого шелеста страниц уже почти непонятное ему слово: люблю.

А что, если в самом деле это шелестят желтые ломкие страницы?

Нет, заросшее сединой старое ухо, ты не ошиблось!

Два высших образованья, две пирамиды увесистых книг действительно очень хорошо относятся друг к другу.

Не смея нарушить шепчущую тишину библиотеки, они все же дерзают ее нарушить.

Внезапно в страстном объятии сплетаются их измазанные чернилами указательные пальцы, и с грохотом падают на пол карандаши.

Зал, как один человек, поднимает голову, разгибает, пользуясь поводом, затекшую сутулую спину.

Вызывая огонь на себя, неизвестный поэт неловко вскакивает и, прижимая к груди склеротическую руку, виновато шепчет извинения.

Но не сыплются на него в ответ проклятья, ученая библиотекарша не грозит вывести вон. Как водится между людьми, все скромно опускают вниз ресницы, и потрясенный своим подвигом старик невидящим взглядом снова впивается в сложные аллитерации полузабытых стихов.

А молодые?

Высокая стопка отобранных ими утром фолиантов становится все ниже, тоньше…

И все выше — посмотрите! — становятся гладкие молодые лбы.

Книги, хлеб человеческого ума, — свои собственные и те, что подают нам в этом большом гостеприимном доме, — пусть всегда вас будет у нас досыта!

К чему он призывал, о чем он вещал?

Со всех сторон окружали его круглые, точно облака, сугробы, извилистую тропинку люди протоптали далеко в стороне. Никто не захотел сделать крюк по пояс в снегу, чтобы поразиться искренности его содержания. И он уже как бы перестал быть плакатом, а стал частью пейзажа, чем-то вроде диковинного дерева, гибрида, выведенного наперекор снегам.

Утонувший до подбородка, с белой шапкой до самых бровей, он только и мог похвастать кусочком испещренной цифрами или письменами фанерной щеки.

Что это были за знаки?..

Быть может, отменно важные, подсказывающие самый краткий и точный путь к чудесам?

А может быть, наоборот — они гласили о том, что курить вредно, а жить хорошо?

Или — это тоже вполне вероятно — там сообщалось, что в текущем году будет выработано… Но чего именно и в каком количестве, еще не написали, оттого что ждут самых последних сведений.

Затерявшийся в неуютной снежной пустыне, в стороне от человеческой тропы. Трагически бессмысленный…

…Это тощие разноцветные коты, подстерегающие вас в узком темном переулке и перед самым носом, у самых ног стрелой перебегающие дорогу.

Какой гомерический гнусавый хохот вырывается из их усатых ртов при виде того, как трусливо поворачиваете вы назад. Шутка удалась! Насмеявшись вволю, они снова залегают под заборами и ждут следующую жертву.

…Это курица с черными чешуйчатыми ногами, по странной прихоти одного моего знакомого живущая у него в ванне и несущая яйца в пыжиковую ушанку.

Иногда ее выводят погулять. Заложив за спину крылья, злая и гордая, ходит она вокруг клумбы и повторяет: куда, куда я попала?

…Это черный, как пантера, молчаливый дог, пропускающий в дверь сначала даму, а затем лишь выходящий сам. Он любит разглядывать на главной улице новые марки иностранных автомобилей, но отходит от них с долгим равнодушным зевком.