Воробышек
Шрифт:
Верно, врут – у этой твари сроду не было души.
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.
Ева пела вкрадчиво, будто делилась тайной… Так рассказывают в темноте страшные сказки об упырях, водяных, кикиморах… Ее взгляд скользил от одного слушателя к другому, проникая в самое нутро, наполняя его жутким трепетом… И нереальным было оторваться от нее хотя бы на мгновение.
Здесь живут лесные тролли, неприкаянные души,
Порождения Самайна, обитатели трясин.
Кровь стекает незаметно, руки стали непослушны.
Хочешь знать, что будет дальше? Не боишься – так спроси.
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.
И случилось же влюбиться в господина мёртвой топи!
С ним не сладишь добрым словом, не удержишь на цепи,
Не приворожишь на травах – есть один лишь верный способ…
Кровь стекает по ладоням – где ты, милый? хочешь пить?
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.
(Сны Саламандры «У хозяина болота» - прим. автора)
Ева замолчала и вместе с ней повисла мертвая тишина, лишь назойливо звенели комары над ухом. Она улыбалась ровно до тех пор, пока не встретилась с суровым взглядом моего отца.
– НИХЕРАССЕ! – воскликнул Макс.
– Танечка! – выскочила на крыльцо всполошившаяся Римма Семеновна со слезами в усталых печальных глазах.
Глава 16.
– Танечка моя поет! Доченька моя! – женщина, казалось, находилась в бреду.
Танечка ее умерла много лет назад, именно к ней мы и собирались на могилку во вторник. Видимо в преддверии годовщины смерти, у женщины совсем сдали нервы.
– Римма Семеновна, - утешал ее отец, обнимая за плечи, - Это не Танечка, это Женева пела. Вы обознались.
– Но как же! Голос! Я узнала ее голос! Это Танечкин голос! – твердила старушка, по щекам которой градом катились крупные слезы.
Да уж, пожалуй, такого никто не ожидал.
Ева опечаленно вскочила с места, торопливо отдала Максу гитару и подбежала к отчаявшейся женщине.
– Простите меня, Римма Семеновна! Я не хотела Вас расстраивать! Я больше не буду. Простите.
– Это правда ты пела?
– Да…
– Ты совсем не похожа на мою Танечку. Таня была высокая, статная… такая красивая… Фигура – загляденье! Кровь с молоком! Коса черная, жгучая, глаза голубые ясные… Совсем на тебя не похожа… У тебя в чем только душа держится?! …
Не зная, что ответить, Ева лишь пожала плечами.
– А спой еще раз… Пожалуйста. Точно ты пела? – женщина никак не могла поверить.
Смахнув слезу, глядя в глаза старой печальной женщины, Ева вновь затянула припев, правда уже более мягко.
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.
– Совсем, как у Танечки моей голос… Ну надо же… Она у меня знаешь, какая была… Так пела, так пела…
– Ну все, все, Римма Семеновна, - похлопывал по ее плечу отец, - Вам пора отдыхать, пойдемте, я вам накапаю валерьянки. Вам беречь себя нужно.
Папа повел Семеновну в дом, Макс, все еще находящийся под впечатлением от выступления Женевы, тараторил что-то, постоянно задевая струны на инструменте. Я же слушал его вполуха, заинтересованно разглядывая, как о чем-то тихо переговариваются Иван Гордеевич и Ева. И от меня не ускользнул ни его покровительственный взгляд, ни ее полный какой-то надежды.
Однако, ни единого слова разобрать не удалось. Они даже губами практически не шевелили. Их диалог длился меньше двадцати секунд, и завершился тем, что старый генерал аккуратно сжал девичье предплечье, словно в знак поддержки.
Неужели и генерала окрутила эта вертихвостка?!
Снова начинаю злиться, убеждая себя в том, что это не ревность, а лишь обида за отца. Глупо, знаю. Отец с генералом дружат уже лет пять… Не думаю, что такие отношения стоит разрушать из-за смазливой молоденькой приживалки.
И, тем не менее, мотаю на ус, запоминая эту сцену.
– Так, я поехал, - слышу окончание фразы Макса.
– Куда?
– В смысле? Говорю же тебе, Сонька ждет. Ты, кстати, на точку пойдешь? Комарова же ждать будет.
– Не знаю… Может, позже.
– Ясно. Ладно тогда, я полетел. Пап, пока!
– Сонечке привет передавай, Максим, - отозвался генерал.
Отец вернулся, и в воздухе повисла неловкая тишина. Настроение у всех заметно упало. Ева вновь пялилась в костер. Коротков хлебал остывший чай, а подполковник Гусь следил за невестой.
– Егор, - неожиданно позвал меня он, - А что, Сазонов рассказывал вам о курсе выживания SERE? Кажется, это его любимая история о ЦРУшниках.
– Раз сто… Майор впечатлен на десять жизней вперед их работой в Гуантанамо, - ответил я без задней мысли. Если бы знал тогда, к чему приведет этот разговор, ушел бы еще до его начала.
– Что ж конкретно его так впечатлило?
– сонно поинтересовался Коротков.
– Полагаю, запрещенная ныне имитация удушения при процедуре дознания, - продолжаю отвечать на вопросы, как кретин. Совершенно не ощущая витающей в воздухе опасности.
– Расскажешь? – щурится отец.
И я – дебил – рассказываю.
– Сазонов оказался в восторге от того, как минимальными усилиями, без причинения физического вреда, можно выбить из человека сведения, используя подручные средства и воду.
Отец заинтересованно кивнул, ожидая продолжения, у Короткова сон, как рукой сняло, а Женева в ужасе распахнула свои серые блюдца.
И я, сука, продолжил.
Хотел заполнить эти блюдца страхом.
Придурок.
– Человека кладут на горизонтальную поверхность лицом вверх, связывают руки и ноги, лишая способности двигаться, завязывают глаза. И потом всего лишь брызгают водой на лицо. Вроде что тут такого? Немыслимо, конечно, но при этом человеку кажется, что он тонет. Этот метод был разработан в пятидесятые, а по некоторым данным использовался еще раньше в борьбе с нацистами. Но в 2009 году официально он был запрещен.