Чтение онлайн

— Это как?

— А вот так. Восток-Запад, нет разницы. Днем добывают деньги, вечером их проедают, рыскают кто как волк, кто как ворона — это и есть настоящая житуха, с точки зрения и западного, и восточного человека. А мы другие, вот ведь беда.

— Мы другие, они другие, что ж, так жить нельзя?

— Да мы-то можем, у нас и пространства много, и ресурсов. А они как раз не хотят, все не могут угомониться, и никогда не угомонятся, столько тратят сил и мозгов… Мы ведем войну, которую нам навязали. Можно сказать, это вечная война, и ее невозможно проиграть.

— Невозможно выиграть, — возразил Курбатов.

— Невозможно проиграть. Как бы ни хотелось это многим и там и здесь. Поляки в Москве посидели, да и сплыли, и духу их не осталось, тевтонцы во Пскове — где они? В конце концов, помнится, шведы Кемь взяли…

Курбатов скептически усмехнулся:

— Ох, когда это было… И все-таки Россия — это вымирающая страна. Как геополитическое образование она нежизнеспособна, надо это признать. Всякая империя нежизнеспособна, — категорично отрубил он.

— По-твоему, жизнеспособны только моноэтнические образования? — поддел Ермолаев.

— Ну, хотя бы…

— Я вот я думаю, в таких странах очень легко подавить любую инициативу, прикрываясь национальной идеей, и всякое развитие прекращается. Государство, как любой организм, должно обновляться, а тут страна смотрит не вперед, а назад, боится всего того, что отличается от «народных традиций». В результате — остановка жизнедеятельности и разложение.

— Значит, у нас-то должно быть все прекрасно. Однако все видят, что со свободой у нас в стране не очень… — подхватил Григорович.

— А что «свобода», «свобода» — тут надо еще разобраться.

— Ну хорошо, — опять вступил в разговор Курбатов и начал загибать пальцы, — вот, к примеру, получить какую-то несчастную бумажку превращается в потерю нервов и унижение. Или в овощной магазин приходишь, а там продавщица тебя обхамит.

— Звучит парадоксально, но когда продавщица хамит — это именно от ее большой свободы. Или распущенности, как проявлении ее личной свободы. Свобода для одних начинается, когда кончается свобода для других. Государство-то тут причем? От такой «свободы» продавщиц и чиновников государство имеет одни убытки. Если человек имеет определенные обязанности по долгу службы, может ли он быть абсолютно свободен? А вот свобода творчества или свобода в средствах массовой информации — это другое дело, если она, конечно, не приводит к ограничению еще чьих-то свобод.

— Вот именно.

— А что «вот именно»? Тут надо работать, не все так просто. Любим мы по любому поводу склонять государство. А что такое «государство»? Что такое «свобода», «демократия», «тоталитаризм», «коммунизм»? По большей части это пустые понятия, а мы ими сотрясаем, как дубиной…

— Ну конечно, государство не виновато, — иронически подытожил Курбатов.

— Допустим, виновато, и что?

— В каком смысле «что»?

— Ну, что нам с ним делать теперь, с государством, разрушить до основания?

— Не то чтоб разрушить, но реформы-то нужны.

— Реформы — обязательно. Государство — как живое существо или растение, оно должно обновляться. Но голову ему рубить не стоит, а то оно кроме как на навоз не сгодится.

— А на этом навозе взойдут ростки новой жизни… — то ли в шутку, то ли всерьез продолжил Курбатов.

— Взойдут, наверняка. Из семян прошлого растения. И вырастет опять приблизительно то же.

— Ну ты вообще, — протянул Григорович. — Ты знаешь, ты кто? Ты — красный агитатор Трофим Глушков!

Поэту стало скучно, и он вышел на балкон.

— Но на Западе-то — действительно демократия, и они тоже не против, чтобы и у нас была демократия, — продолжил Курбатов.

— Сдается мне, что Запад этого не хочет, — печально возразил Ермолаев.

— К каком смысле?

— В том, что их больше устраивает небольшой и постоянный очаг напряженности где-нибудь в восточной стороне, чем сильный и процветающий сосед. Только и всего. Особенно если у себя дома не в порядке. Генералам нужен военный бюджет, а если есть вероятный противник, будут и деньги на войну. А уж насчет демократии — не смеши меня. Толстосумы выдвигают своих, а все хлопают ушами. Так называемого «цивилизованного» человека заставить голосовать за кого надо не так уж и трудно. Когда столько средств для зомбирования умов… Так что власть большинства — это явление управляемое. А в пропаганде они преуспели — ведь столько грязи на нас льют, и ведь все это очень удачно поставлено, с точки зрения… гм… с точки зрения гебельсовского искусства — то есть каждый ненавидящий Россию тем самым возвышает себя. Как обычно войны начинались? Вот и сейчас то же самое. История повторяется, прямо вечное возвращение какое-то.

— Не думаю, что Запад хочет воевать.

— Хочет или не хочет, но он как принц Флоризель: «позавтракаю, но учтите — без удовольствия», — ответил Ермолаев, — да если бы у нас «тополь» не стоял на боевом дежурстве, давно бы Москву бомбили «точечными ударами», как Белград. И наши автономии получили бы «независимость». Вон сколько было стенаний по поводу боснийцев, косовских албанцев. Когда они захотели отделиться от Югославии, Европа сразу же признала их, спровоцировав большую войну. А когда закавказские республики или Приднестровье уже десять лет фактически существуют как независимые государства, та же Европа негодует и называет их сепаратистами, хотя признание их и не привело бы к войне, которая уже прошла — просто «де-факто» превратилось бы в «де-юро». И референдумы были, и выборы, даже валюта своя. Чем Хорватия и Босния лучше, почему их сразу признали? Не хочется говорить банальности о двойных стандартах, да только давно пора понять, что за «демократия» у них в идеале, у американцев. Этнически близкие боснийцы и сербы расходятся — правильно, а разные по религии и языку абхазцы и грузины должны существовать в одних границах?

— Причем тут двойные стандарты? Албанцы выбрали путь демократии, а осетинов поддерживает Россия. Почувствуйте разницу.

— Поддерживает Россия? Ну и что — разве боснийцев не поддерживала Франция и США?

— Правильно. Но это демократические страны, а Россия, как известно, страна недемократическая, и она десятки лет была тюрьмой народов. И никто не хочет повторения.

— Ага, все хотят в Америку.

— Не любишь ты Америку… — Курбатов пристально посмотрел на Ермолаева.

— Нет, почему, я джаз слушаю.

— У Запада и кроме джаза есть чему поучиться.

— Согласен.

— Даже хваленая русская икона пришла из Византии, И Кремль строили итальянцы. Наука, техника — все идет оттуда.

— Можно поучиться, и мы всегда учились. И не боялись учиться. Духовно богатый народ может не бояться — если есть потенциал, то мы все переварим и ассимилируем. У нас всегда с интересом относились к иноземцам — как встретят, так и не знают куда усадить и чем угостить, и расспрашивают, и интересуются. А они это как должное принимают, думают, что мы перед ними пресмыкаемся. А потом лезут, когда не просят, так получают в лоб. Наполеон думал, что мужики его как освободителя примут, с хлебом-солью, а его — на рогатину. Так-то вот… Это они у нас не хотят учиться, потому что в глубине души так убеждены в своем превосходстве, непререкаемо убеждены. То есть могут похвалить, подбодрить, пожалеть, но признаться себе, что мы им ровня, и что у нас тоже могут быть талантливые люди и исключительные идеи — это уж увольте. Чему у нас учиться, мы же в пещерах живем, ходим в лаптях, в очередях стоим за туалетной бумагой.

— Ну, а почему мы взяли все худшее у социализма и капитализма, вместо того, чтобы взять как раз лучшее?

— Худшее? — Ермолаев нервно потер лоб. — Ну, не думаю, что худшее. Если в книжном магазине одна «Целина», да и та в дефиците, а люди, наоборот, ходят в гости друг к другу раз в год, и дружно упиваются собой — вот это действительно было все худшее отовсюду, конец всему…А вот ты представь, перенести человека из восьмидесятого года сюда, и поставить его там, около магазина, провести мимо колбасного отдела, а потом — в книжный. Он решит, что рехнулся.