Чтение онлайн

Григорович с балкона заорал куда-то вниз, и через пять минут явился гость. Это был скуластый, лысый как пятка и мрачный тип — когда жал руку, пробурчал что-то невнятное и не моргая уставился на Ермолаева.

— Во, приятель наш, Лохматый, он музыкант, на мясокомбинате работает, — представил его Григорович. — О чем толкуем?

— Да все о том же. О Европе, — ответил Ермолаев. — О свободе и демократии.

— Да… Читал я Кропоткина, а он уже тогда сравнивал Россию и Европу, — гладко заговорил Григорович. — Там свобода — это естественное состояние, а у нас в принципе невозможно…

Ермолаев начал раздражаться:

— Ага, то-то Гитлер эту Европу в два счета под себя подмял, сразу в противоестественное состояние перешли. Европа нам обязана своей нынешней свободой и демократией! Так называемой. Прежде всего нам. А они еще причитают — ах, русские, нехорошие такие, в Германию вторглись, фрау оттрахали, негуманно, ай-яй-яй. Вот Дрезден сравнять с землей — это гуманно, будьте-нате. Да пока эти со вторым фронтом тянули, немцы бы атомную бомбу закончили делать, и ракетами бы Лондон обстреляли, и не было бы Англии, а то и Америки. Мы Европу спасли, мы мир спасли. То, что Елисейские поля сейчас называются не «Гитлерштрассе», мы купили за миллионы жизней советских людей. Пока в Париже развлекали оккупантов во всяких там кабаре, в Ленинграде люди умирали тысячами, а женщины и дети на уральских заводах целыми днями, без отдыха, стояли у станков. А эти ублюдки фашистиков ублажали. А потом какой-нибудь Ганс ехал на Восточный фронт, вдохновленный поддержкой этой… цивилизованной, мать ее… культурной Европы.

— Ты говори, говори, да не заговаривайся, — Лохматый привстал. Он заскрежетал зубами и скулы его стали еще более острыми. — Ты-то сам кто такой?

Ермолаев насторожился.

— Что, за Европу обидно? — поинтересовался он.

— Ладно-ладно, Европа может подождать, — Григорович взял Лохматого за плечи и мягко посадил на место. — Ну, а насчет фашизма, — он обернулся к Ермолаеву, — насчет фашизма, так это у нас…

— Что именно?

— Государство вмешивается во все дела, на олигархов наезжает.

— И это фашизм?

— Ну… — замялся Григорович, — Не то чтобы, пока, но кто знает, как там дальше повернется.

— Воров и у них сажают, только спокойно и без политических спекуляций — не больно-то там развернешься, — возразил Ермолаев. — А вот если ловят школьника за нелегальное копирование песенки из интернета — это что, не фашизм?

— Ну, ты загнул — причем тут фашизм. Если тут элементарное воровство, а оно по их законам наказуемо, — Григорович потянулся и широко зевнул.

— Ага, сначала раскручивают какого-нибудь безголосого, а потом снимают урожай, и всякие спецслужбы рыскают, нагоняют страх на тех, у кого денег не в достатке. А чьи интересы защищает такое государство — простого народа или все-таки тех, у кого власть, кто делает большие деньги? При демократии законы служат народу, а не кучке избранных пустышек, которые и так не знают, куда деньги девать. Иначе это только называется демократией. Вот и спрашивается — фашизм это что, когда ловят укравшего миллионы у своей страны или когда простых граждан заставляют жить по навязанным им правилам, выгодным для жиреющей верхушки?

— Ты не прав, — возразил Григорович. — На Западе больше ценят свободу, чем у нас.

— Ха-ха, — ответил Ермолаев. — Если хорошо проанализировать, то ясно — в глубине западный человек до удивления равнодушен к вопросу собственной свободы и свободы своей нации. Его больше страшит перспектива лишиться теплого клозета. Так французы во вторую мировую стали подстилкой для ненавистного боша. Легко. Мотивация велика была — сохранить свои бордели и кафе-шантаны. И свои шкуры, конечно. И кое-кто из бывших так называемых друзей переметнулся, у которых борьба за независимость заключалась в смене спонсора на более перспективного. А русские всегда неволе предпочитали смерть — летописи читай… Ни один другой народ, понеся такие потери, не стал бы продолжать защищать свою страну, свой образ жизни, или свою веру. И планы Бжезинского у нас не пройдут. Всякие там фруктово-выгодные революции если и возможны где-то, то не у нас. Даже в Белоруссии провалилось. Почему, спрашивается, «сладкая жизнь» фашистов в Белоруссии ничему их не научила? А потому, что мыслят штампами, по себе судят. Русских и белорусов невозможно сделать послушным стадом, потому что их нельзя купить. Купить можно немца, за тарелку чечевичной похлебки.

— Я не понял, кого жизнь не научила, — заговорил лысый.

— Ну, фашистов и американцев.

— Ну, ты загну-у-л, — протянул Григорович.

— Что тебе Запад сделал? — сказал Курбатов. — Там тоже своих проблем хватает, но они тратят миллионы на поддержку демократии у нас.

— На поддержку оппозиции, ты хотел сказать? — уточнил Ермолаев и вздохнул. — Опять двадцать пять…

— Да он гад! — Лохматый встал и угрожающе двинулся на него.

«Так… пройдет ли болевой прием… если под киром товарищ…» — оценил обстановку Ермолаев, выходя из-за стола.

Раз! Короткий удар внутренним сводом стопы по голени. Два! Центр тяжести — вниз, правая рука — между рук противника. Три! Ноги прямо, корпус вправо, захват сорван. Четыре! Удар левой рукой в печень.

Скуластый недвижимо лежал на полу.

— Жив, придурок? — Ермолаев пошевелил ногой его блестящую голову.

— Ну ты, это… — покачал головой Григорович. — Ну, знаешь, не ожидал я от тебя.

Оставаться было неудобно. Ермолаев еще раз взглянул на поверженного — тот шевелился, но не вставал — и направился к выходу. Григорович пошел за ним, а Курбатов остался сидеть в кресле.

— Согласись, наказывать надо хамов, — сказал Ермолаев, остановившись у двери.

— Кто хам, Лохматый? — изобразил удивление Григорович. — Да он миролюбивейший парень, мухи не обидит.

— А чего ж хамит?

— Да это так, просто у него в жизни не все ладится.

— В смысле, облысел, что ли?

— Как ты догадался? — удивился Григорович. — Верно. Он хотел волосы обесцветить, да что-то не то намешал, и вот — результат налицо. В-смысле, заподлицо.

— А-а-а, — догадался Ермолаев и сказал в рифму. — То-то у него голова белая, как страусиное яйцо. Видишь — я тоже немножко поэт.

Григорович хмыкнул и закрыл дверь.

«Неудобно получилось. Они меня как родного приняли, а я драку затеял, — Ермолаев вышел на свежий воздух. — Хотя и козлы. А я хорош… Чего перед ними распинался? Прямо горе от ума. Где моя холодная голова? Отпуск отпуском, но расслабляться нельзя, пожалуй…»

— Ну, значится, так, — с ходу выложил Титов. — Имеется два трупа, сотрудник милиции и женщина легкого поведения. Баскаков скрылся, а на этого Джабу у нас ничего нет. Шефа своего в известность поставил?

— Пока нет. Позже, — мрачно ответил Ермолаев. — Я уж вас прошу — ему ничего. Я сам. Потом.

— Мое дело сторона, — успокоил его Титов. — Ну, держи краба…

Когда Дина вошла в казино, со всех сторон тело обволокла золотистая дымка. Сердце сладко затрепетало от страха и восторга своей тайной миссии, она чувствовала себя Золушкой, вместо бала решившей посетить пещеру людоеда.

Ей легко удалось привлечь внимание Джабраила, он пригласил ее в кабинет, предложил выпить и покурить травы.

Она выкурила одну тонкую сигаретку. Анашу она пробовала и раньше, даже дважды, но на этот раз наркотик подействовал по-настоящему. По телу ее кольцом прошла сладкая упругая волна, и когда железные пальцы пробежали по ее коже, ей представилось, что кто-то невидимый нажал клавиши удовольствия, а внутри начал растекаться медовый комок. Она захотела поскорее освободиться от одежды, которая стягивала как доспехи, но пуговицы почему-то разбегались в разные стороны. И тогда горец бесцеремонно сдернул с нее платье, так что ткань затрещала и поползла по швам. Он повалил ее на мягкий ковер лицом вниз, и ее охватил дикий восторг, когда он противоестественным образом начал удовлетворять свою страсть.