Чтение онлайн

– Ничего я не лопал!
– огрызнулся Топор.

К лицу капитана всплыла книжица с потертой зеленой обложкой. "Свидетельство о рож...е," - прочел то, что осталось на ней, Топор. Книжечку держал волосатыми пальцами рыжий омоновец. У него было лицо именинника.

– Где надыбал?!
– удивился капитан.

– В шкафу. Под тряпками... Помните физиономию?

– Вот гад!.. Значит, он здесь обретается! Мы его полгода ищем, а он тут спокойненько обретается.

– Дед говорит, он в отъезде.

– Да слышал я!

Топор мрачно смотрел на омоновцев, копающихся во второй сумке и

жалел себя. Ничего у него толком в жизни не получалось. Если бы не

Жанетка, он бы и тех денег, в Москве, ни копейки не заработал. Вот

не шли к нему деньги - и все. Может, просто рановато по возрасту.

Как там говорят? В двадцать лет удачи нет и не будет, в тридцать лет ума нет и не будет, в сорок лет денег нет и не будет.

Чуть позже Топор вспомнил, что в русский дартс он все-таки кое-что подрабатывал, и ощущение собственной ущербности стало чуть слабее. Горьким глотком слюны Топор сглотнул только сейчас пришедшее к нему напоминание, что он - именинник. Ему исполнилось двадцать семь. Про ум еще, вроде, спрашивать рано. Про удачу поздно.

Дни рождения начинаются на рассвете. У Топора были, скорее, сутки рождения. Настенные кварцевые часы с неврастенично дергающейся секундной стрелкой отсчитывали четвертый час ночи. День рождения еще не начался, но сутки уже давно шли. И это ощущение приближающегося рассвета, приближающегося дня рождения бросило Топора сквозь стену из омоновских бронежилетов.

Плечом он пробил ее, вылетел в узкий коридор, боднул в грудь пришедшего по вызову в квартиру участкового, щупленького узколицего лейтенантика, и загрохотал пудовыми кроссовками по ступеням... Он не видел, как вылетел на балкон капитан и закричал курящим у автобуса двум омоновцам:

– Ловите его на входе!

Он слышал только грохот подошв преследователей, раскалывающий дом надвое. Топору чудилось, что он оторвался от врагов. Он не подумал о том, что омоновцы на чем-то же приехали.

– Ха-а!
– по отмашке сослуживца врезал омоновец дверью по лицу Топора, когда он пытался выпрыгнуть из подъезда.

Серый, тронутый робким рассветом, воздух Приморска качнулся в таких же серых глазах Топора и вдруг рухнул под натиском тьмы. Если в квартире его привалил свет, то теперь - чернота.

– Готов?
– заботливо склонился над ним омоновец.

– В отключке, - ответил другой, задрал голову и прокричал со счастьем в голосе: - Мы его задержали, та-ащ капитан!

_

Глава двадцать третья

ГВОЗДЬ НОМЕРА

Просидеть на корточках час может только зек. Или бывший зек. Топор просидел с пяти до девяти утра.

В душной вонючей камере вместе с ним находились еще три парня.

Двое спали прямо на цементном полу, а третий, беспрерывно озираясь, все время что-то выцарапывал на стене. Когда радиоприемник с улицы, еле-еле слышимый через зарешеченное окошко, прошипел о наступлении девяти часов на просторах Приморска, Топор потребовал от писателя:

– Сядь, козел! Не нервируй!

Спина парня дрогнула. Он обернулся медленнее обычного и тихо произнес:

– Слово нельзя убить...

– Можно!
– гаркнул Топор.
– Щас хрястну по черепу - и убью! Со всеми словами сразу!

– Хочешь, я напишу стихи о тебе.

Костистое лицо парня с фингалом под левым глазом даже не сделало попытки обидеться. Он покатал между ладонями гвоздь так, как скульптор раскатывает глину, и спросил:

– Вот как тебя зовут?

– Толик... Рифма - алкоголик. Меня этому уже в зоне научили. Откуда у тебя гвоздь?

– Оттуда, - вскинув подбородок, кивнул парень на ржавые решетки оконца.
– С воли... Вот смотри... Твой час еще наступит, Толя, к тебе вернется воздух воли, и ты заметишь поневоле, что нет на свете горше доли, что нет на свете хуже роли, чем та, где слишком мало боли...

– Это почему же?
– удивился Топор.

– А потому, что жизнь изначально - это трагедия. Для каждого. И если ты в пути не изведал боли, если ты все время был счастлив и спокоен, значит ты нарушил великий замысел...

– Чего-чего?
– не успел ничего запомнить Топор.
– Какой

замысел?

– Мудрость дается только страдавшим. И после приобретения она

тоже дает страдание. Еще большее...

– А если у меня куча "бабок"?
– попытался его переубедить Топор. А?.. Если у меня хаза, крутая тачка и полно телок, так почему я должен страдать?

Он вскочил с корточек, неприятно ощутив, что ноги перестали слушаться, и протянул исцарапанную ладонь:

– Дай гвоздь, фраер!

– Я еще это... не дописал поэму...

Топор провел взглядом по клинописи, тянущейся метра на полтора по стене, и пояснил:

– Когда топтун увидит твои каракули, он тебя заставит их зубами соскребать. Врубился, Пушкин? Гони гвоздь!

Дрожащие пальцы поэта выполнили приказ.

– Ладно. Я на воле допишу. По памяти.

– А тебя за что взяли?
– удивленно спросил Топор, пробуя гвоздь

на остроту о мозоль на сгибе указательного пальца правой руки.

Точно над мозолем на фаланге того же пальца синела буква "Ж".

Единственную татуировку на своем теле он сделал в память о

Жанетке. И даже не в зоне, а уже на воле. И почему-то очень этим гордился, хотя буква Жанетке не нравилась. Она так и говорила: "Комар какой-то пьяный! Еще и посиневший!" Топор глупо отшучивался:"Он денатурату напился".

– Я ночью на пляже стихи декламировал, - прервал изучение

Топором остроты гвоздя поэт.
– Море и ночь внимательно слушали меня. А потом появились сотрудники милиции на машине, стали задавать глупые вопросы, потребовали документы, а я их, как назло, оставил в комнате у хозяйки. Я, знаете, снял недорого. Совсем недорого...

– Стихи, небось, сопливые?
– решил Топор.
– Про любовь, поцелуйчики и все такое?

– Лучшие стихи на земле написаны именно о любви.

– Фигня это все! Знаешь, какой у меня самый любимый стих? Вот послушай:

Если даже спирт замерзнет,

Все равно его не брошу.

Буду грызть его зубами,

Потому что он хороший!

Бледное лицо поэта покрылось розовыми пятнами. Он смущенно прокашлялся и выдал устную рецензию:

– Это калька со знаменитого стихотворения детской поэтессы Агнии Барто. Причем, вульгарная калька...