Чтение онлайн

По бульвару Сансильва, словно вода, текло стекло, а кровь превращалась в пар.

В огне были старые души, такие древние, что говорили на языке песен и рифм. Они не узнавали Дрезедиэль-Лекс. Для них это была тень на стене пещеры, эхо, история, сон.

Но новые души, те, что привел Калеб, знали его. Выжженные солнцем улицы, дрожащие от летней жары. Волны прибоя, набегающие на холодный пляж на рассвете. Темные уголки в хорошо освещенных барах, где можно спокойно выпить. Летние ночи, когда небоскребы сияют отраженным звездным светом.

Толан, угрюмая и расхаживающая взад-вперед с бокалом виски в руках. Мик, на столе которого разложены памятные вещи, напоминающие о былой славе. Шеннон, которая коротает время за игрой в карты в Скиттерсиле и мечтает о том дне, когда снова сможет нырять с крыш. Копил, который сокрушил богов, чтобы отомстить за свою погибшую любовь. Тео, которая смеется, пьет, танцует в проходах и чокается бокалом шампанского.

Внизу, на разрушенном бульваре, он увидел Балама и Сэм, которые смотрели на него снизу вверх, напуганные, но полные надежды.

Все они и многие другие. Миллионы других.

— Преврати его в новое, — сказала Мэл. — Сожги дотла.

— Город никогда не был чистым, — ответили голоса, старые и молодые. — И мир тоже. Люди никогда не были чистыми. Но их стоит защищать.

Мэл потянулась к разумам Змей с помощью Ремесла, и Змеи отпрянули. Ремесло натянулось и лопнуло.

Она вспыхнула, как звезда в небе, и погасла.

Земля разверзлась под ним.

Калеб упал.

Калеб очнулся в холодной больничной палате, под хлопковыми простынями, под незнакомым потолком.

Мир был плоским и монохромным. Правая сторона его тела была забинтована. На прикроватном столике лежали колокольчик и пергаментный конверт. Калеб не обратил внимания на колокольчик и потянулся к конверту. Боль звала его со дна глубокого наркотического забытья.

На конверте его имя было написано курсивом. Внутри лежала сложенная записка и кулон в виде акульего зуба.

В записке говорилось:

Если ты очнёшься, значит, ты достаточно окреп, чтобы начать выздоровление. Позвони в колокольчик.

Остальная твоя одежда сгорела. Зуб остался. Возможно, он будет тебе напоминать.

Подпись отсутствовала, только нарисованная алыми чернилами голова смерти. О чём должен был напоминать зуб, в записке не говорилось.

Калеб позвонил в колокольчик.

***

Три недели спустя Калеб стоял в конце пирса Мониколы и смотрел на запад. На нём был чёрный костюм и белая рубашка, он передвигался с помощью костылей.

Крутилась карусель. Дети играли в улламал на берегу моря. Над городом висела мрачная аура, как говорили медсестры. Осязаемый страх. Калеб его не чувствовал.

Он вообще мало что чувствовал.

В Катике его состояние называли "душевной усталостью", а сами врачи использовали более длинное теломирийское название. Когда душа слишком часто опустошается и наполняется, она восстанавливается медленно. Когда Калеба нашли, он был почти мёртв, его душа была пуста, а апперцепция нарушена. Он не знал, что это значит, и никто не дал ему внятного ответа. Не то спишь, не то мертв. И то, и другое одновременно. Его оживила субстанция души из его сбережений, и он очнулся со смутными воспоминаниями о пожаре, о Мэл, о битве в Змеях. Возможно, какая-то его часть осталась внутри них, внутри этого мира, дремлет и ждет, когда проснется. Это была его загробная жизнь или пламя.

Позади него в тени разрушенных зданий копошились горожане. Поднимались краны. Со строительных лесов доносились крики рабочих. Над головой бесшумно пролетали аэробусы.

Он снял с шеи акулий зуб и протянул его над водой.

Мэл исчезла. Стражи не нашли ее тела. Конечно, нет. Жар Змеев превратил ее в пепел.

Зуб указывал вниз, на зелено-черный океан. Волны рябили в его отражении, и шрам от ожога на его щеке, казалось, исчез. Он смотрел вдаль, на конец пирса, на горизонт, но не видел там ни света, ни даже заката.

В устье гавани неподвижно стояла Станция Залива. Он почти слышал, как бьется восстановленное сердце Кета, Владыки Морей.

— Прощай, Мэл, — сказал он.

Амулет дернулся в его руке и развернулся, указывая вглубь суши, на юг и запад.

Он бросил его в океан и ушел.

***

Два дня спустя Калеб днем зашел в "У Анджея". Бар уже давно восстановили. Каменные перила и двери, расплавленные Мэл, заменили без труда. Чего нельзя было сказать о черно-белой мраморной плитке, которая под воздействием ее пламени сплавилась и стала пятнисто-серой.

Играла музыка, и Калеб старался не думать о том, как в последний раз заходил в "У Анджея" на закате.

Он с трудом добрался до столика у восстановленных перил. От Четвёртой он узнал, как ему удалось выжить: она спикировала на коатла, чтобы схватить его, но в процессе сломала ему кости. Гипсовая повязка заделала пол. Калеб прислонил костыли к перилам и опустился на стул.

Солнце клонилось к океану. Крыши и небоскребы отражали и преломляли рыжеватый свет. От небоскребов к городу тянулись щупальца: подъемные механизмы, блоки и тали поднимали стальные балки и стеклянные панели для ремонтных бригад на верхних этажах зданий. Высунувшись из-за перил, Калеб увидел, что дорожные рабочие ремонтируют бульвар Сансильва.

Подошла официантка, и он заказал виски с водой. Погрузившись в свои мысли, он смаковал напиток.

Тео пришла незадолго до пяти и села рядом с ним с бокалом в руке.

— Привет.

Он отпил виски, почувствовал, как оно обжигает горло, и повернулся к ней с усталой улыбкой.

— Привет. Ты получил мое письмо

— Конечно. Ты выглядишь... — Он задумался, что она скажет дальше. Осунувшимся? В синяках? Сморщенным. — Лучше, чем в больнице. Как ты себя чувствуешь?

— Да.

— Так с кем же я сейчас разговариваю?

— Всё с тем же. По крайней мере, я так считаю. То же тело, тот же мозг, переливание моей собственной сохранённой души взамен утраченной. Философы могли бы поспорить. Не знаю.

Тео отмахнулся от этой мысли.

— Если им нужен был только ты, почему они не пришли за тобой в одиночку? Зачем было отбирать силу у Красного Короля?

— Аквель и Ахаль были голодны. Одной души им было бы недостаточно. Нам нужно было накормить Змей так, чтобы они уснули на века. Массовое жертвоприношение, сосредоточенное в одном человеке.