Чтение онлайн

Сначала он не мог понять, откуда доносится этот звук, но когда раздались крики, он увидел: с небоскребов и пирамид вокруг сыпались осколки стекла. Разбитые оконные рамы падали с трясущихся башен. Прозрачные лезвия ножей сверкали в лучах заходящего солнца. Они рассекали плоть. Крики стихали, уступая место новым. Со всех сторон к Баламу прижимались тела: десять тысяч человек одновременно устремились к центру бульвара Сансильва, подальше от стекла и крови.

Это были не Стражи. Они не стали бы разрушать здания, которые поклялись защищать. Для них недвижимость была священна. Над головами кружили коатли, их крылья быстро взмахивали, а челюсти разевались в панике.

Коатли ничего не боялись, ни огня, ни смерти, ни трясущейся земли. Никакое землетрясение не заставило бы их взвыть. Но если это были не Стражи и не землетрясение, то что же тогда происходило?

Стоны и крики сменили темп и тональность, становясь все громче и выше. Горячий ветер ударил Баламу в лицо, и толпа снова содрогнулась, на этот раз толкая его не к центру дороги, а вперед, к смертоносной синей границе "Панциря".

Он развернулся, пытаясь выплыть из толпы, и увидел огонь.

***

Асфальт пылал, как тлеющие угли. Мал метался в огне, в жажде. Она боролась с тяжестью каменного сна. Воздух плавился, превращаясь в плазму. Внизу с криками разбегались демонстранты.

В былые времена на крышах толпились зеваки, рискуя рассудком, чтобы посмотреть на происходящее.

Бегущие протестующие думали, что землетрясения и пожары, это месть Ремесленников.

Скоро они поймут.

В мире есть тайны, которые внушают больший страх, чем человеческое Ремесло.

Смола вспучилась, пошла рябью и лопнула. Из расплавленного потока вырвался раздвоенный огненный язык и исчез в тупом жерле диаметром в сотню ярдов. Два глаза, горящих белым пламенем, вспыхнули на огромном лице в форме стрелы. Аквель обнажила клыки размером с дерево. Тысячелетние жертвы взирали на нее с бриллиантов, покрывавших ее глотку, лица квечал, застывшие в агонии. Она взревела, как вулкан.

Ее сестра тоже вырвалась на свободу, и они восстали вместе, жилистые, сильные, голодные. Они возвестили о пришествии конца света.

***

Город содрогнулся. Старейшины дрожали, когда кошмары вырывались из гнилых досок их памяти. Сумасшедшие выкрикивали молитвы на высоком квечальском, хотя и не понимали слов, слетавших с их губ. В больничных палатах пациенты, годами хранившие молчание, открывали рты, чтобы произнести:

— Да будут они благословенны.

В Скиттерсилле горящее здание обрушилось на трехлетнюю девочку, но не причинило ей вреда. Верный скакун Стража рухнул с неба мертвым, и напарник Страж бросился к нему, чтобы спасти от кровавого падения.

От Фишерменс-Вейл до Моникилы, от шоссе Пакс-Кост до Стоунвуда цзиметы взорвался. В фонтане отеля "Моникола" чудовище из воды и черного льда разбилось вдребезги. Демоны размером с насекомых лопались, как волдыри. Они бежали от приближения еще более страшных чудовищ.

***

В детстве, когда бабушка Балама в прохладные сухие зимние дни упивалась кукурузным пивом, она рассказывала ему истории о древних богах и героях. Кроме них, он не знал никаких священных символов и песнопений, кроме тех, что повторяли перед игрой в улламал. Но он узнал змеевидные кольца над Сансильвой, чешуйки размером с дом, скользкие, как вода, если бы вода горела, выше пирамид, достаточно высокие, чтобы поглотить солнце или вновь зажечь его, извергая раскаленную лаву из своих раздвоенных языков. Сияющие всеми цветами радуги и ни одним из них, с сердцевиной из белого, как алебастр, камня: Аквель и Ахаль, величественнее богинь, свирепее демонов, первые дети мира. Он едва не застыл от благоговения и изумления, и если бы это произошло, то он бы погиб. Толпа увидела Змей, и что бы они ни поняли, узнали ли они их, сочли ли порождениями Ремесла или вырвавшимися на свободу демонами, они знали, что нужно бежать. В отчаянии они бросились прочь от Змей: по переулкам и в раскачивающиеся на ветру здания, невзирая на град осколков. Но большинство бежало по пути наименьшего сопротивления, по бульвару Сансильва, и людской поток унес Балама к "Панцирю", в небытие.

Балам пробирался сквозь толпу, напрягая мышцы, натренированные десятилетиями бега по скалам и еще большим количеством лет, потраченных на обучение бегунов. В пятидесяти футах впереди стояла каменная статуя какой-то одетой в мантию богини Искари, брешь в людском потоке. Пятьдесят футов могли оказаться и милями. Он протискивался между людьми, бил мужчин в живот, вырывался из цепких рук и пробирался к статуе.

Его обдало жаром, по рукам побежали струйки пота, то ли от взгляда Змей, то ли от их далекого дыхания.

Ноги болели. Чей-то локоть пришелся ему в глаз и разорвал кожу. Кровь потекла по лицу. Он зарычал и стал пробираться еще упорнее, цепляясь ногами за булыжники, отчаянно стараясь не потерять то небольшое сцепление с поверхностью, которое удерживало его на земле и защищало от топота и дергающихся ног.

Вокруг него умирали мужчины и женщины. Они бежали от Змей, как муравьи от луча увеличительного стекла. Тех, кто медлил, давили или сжигали.

В воздухе пахло паникой и кислым потом.

Осталось десять футов. Целая вечность. Он не мог преодолеть это расстояние. Он мог сосчитать свои раны и слабости: сломанный палец, который он вывихнул, когда женщина, с которой он дрался, сдвинулась влево, а не вправо. Кровь в глазах. Спина, искривленная из-за многолетних пробежек по крышам. Сорок лет в застое.

К черту толпу. К черту Стражей, которые кружат над местом разрушений. Может, у него ничего и не выйдет, но еще одно мгновение он будет в воздухе.

Шесть футов. Он оторвался от земли, но вместо того, чтобы позволить толпе нести его вперед, схватился за плечи людей, которые толкали его, и подтянулся, перевалился через них, через их тела, сквозь лес рук и голов, совершив последний прыжок скалолаза...

Не хватило. Он приземлился в футе от свободного пространства вокруг фонтана. Его вес прижал лежащих под ним людей к земле, но другие навалились на него, на них, и потащили его обратно. Он взревел от отчаяния и потянулся к каменной богине Искари, чтобы задушить ее, обещавшую победу.

Его схватила чья-то рука, стальная хватка, тонкая, но неумолимая, скала на пути прибоя.

Он рванулся с силой, способной расколоть камень, и рука разжалась. Он упал, тяжело дыша, в тени статуи рядом со своей спасительницей, женщиной, даже не квечалькой: светлые волосы в спутанных косах, шрам на виске. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, и она хватала ртом воздух, как лошадь после спринта. Он тоже. Он ругался, проклинал и плевался.

— Спасибо.

Она кивнула.

— Балам, — сказал он и постучал себя по груди. Он не мог поднять руку, чтобы протянуть его ей.

— Сэм, — сказала она. А вокруг них мир продолжал рушиться.

***

Мэл металась, кружилась, пойманная в ловушку внутри Змеев.

— Остановитесь, — сказала она на Высоком квечальском, а затем на Низком: — Остановитесь.

Змеи покачивались, сияя ярче умирающего солнца. Мэл зависла на уровне круглых хрустальных глаз высотой в сто футов. Ее кожу обжигало жаром. Пот стекал по лицу — жертвенный пот, пот связанной женщины, которая видит нож. Чешуя Змеев звенела, шипела и потрескивала, когда воздух пытался охладить их, но не мог.

Они ждали ее.

На лице Мэл появилась улыбка.

Змеи дернулись, и ее улыбка померкла.

Из пирамиды в Сансильве, 667, донесся запах жертвоприношения. Змеи почувствовали его, и Мэл тоже.

Темок. Других жрецов, которые могли бы принести жертву, не осталось. Алаксик убивал их одного за другим на протяжении десятилетий, с помощью яда, клинка и магии. Темок должен был стать последним. Но каким-то образом ему удалось сбежать и добраться до алтаря с жертвой.

Неважно. Она сожжёт его на троне власти.