Чтение онлайн

Наверху что-то звякнуло, потом послышалось ласковое бормотание: «Ну-ну, маленькие, не надо кусаться, тётя Надя вас сейчас покормит, будете умничками…»

Я покачал головой и вернулся к амбарной книге.

Нормальный рабочий день. Для Сечи — так вообще идеальный.

А потом снаружи послышался топот, от которого задрожали стены, что-то огромное врезалось в дверь с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, и в лавку ввалились двести килограммов мохнатого хаоса.

Вернее, попытались ввалиться.

Потапыч застрял в дверном проёме, который явно проектировали для людей, а не для медведей размером с небольшую лошадь. Передние лапы уже были внутри, задние ещё снаружи, а посередине — туша, намертво заклинившая в раме, которая трещала и стонала под напором.

Маша, которая, видимо, ехала на нём верхом, не успела затормозить вместе с транспортом. Её подбросило вперёд, перекинуло через медвежью голову, и она пролетела через всю лавку, приземлившись прямо передо мной на четвереньки с глухим стуком.

— Ой-ой-ой, — запричитала она, садясь на пол и потирая колени с таким страдальческим выражением, будто ей только что отпилили обе ноги. — Больно, как больно…

Я смотрел на неё и старался не улыбаться. Дар работал автоматически, и я прекрасно видел, что физически с ней всё в полном порядке. Ни ушибов, ни ссадин, ни малейших повреждений — её дар сработал раньше, чем она коснулась пола, поглотив весь удар без остатка. Боль, которую она сейчас так живописно изображала, существовала только у неё в голове, привычная реакция на падение, вбитая годами страха.

— Потапыч, ну я же просила притормозить! — она обернулась к медведю, который всё ещё торчал в дверях и виновато сопел, пытаясь протиснуться то так, то эдак. — У тебя вообще тормоза есть? Или как разгонишься, так всё, только стена остановит?

Медведь издал звук, который у двухсоткилограммовой туши сходил за жалобное поскуливание, и дверная рама наконец сдалась, выплюнув его внутрь вместе с парой досок и облаком пыли. Потапыч тут же подполз к Маше и ткнулся носом ей в плечо, явно извиняясь.

— Ладно, ладно, — она потрепала его по морде, уже забыв про свои «ужасные травмы». — Но ты мне новые колени должен. И новую спину. И вообще…

— Маша, — сказал я. — Ты зачем мою дверь сломала?

Она подняла на меня глаза, и только тут до неё дошло, зачем она вообще сюда неслась. Лицо мгновенно стало серьёзным, она вскочила на ноги, уже не вспоминая ни про боль, ни про колени, ни про что-либо ещё.

— Наставник, — выдохнула она. — Там это… Серафима, кажется, совсем кукухой поехала!

Серафима и поехавшая кукуха — сочетание, которое обычно не сулило ничего хорошего никому в радиусе пары кварталов, так что я рванул обратно в лавку, схватил с крючка свою академическую мантию и натянул её прямо на ходу, путаясь в рукавах и проклиная местную моду на балахоны до пят.

Без мантии на территорию Академии не пускали даже меня, а с охраной у ворот спорить себе дороже — там сидели два отставных гвардейца, которые воспринимали свой пост как личную крепость и готовы были стоять насмерть против любого, кто посмел явиться без надлежащего дресс-кода.

— Надежда! — крикнул я в сторону лестницы, уже выбегая за порог. — Присмотри за лавкой, я скоро!

Сверху донеслось что-то неразборчивое, в чём угадывалось «угу» и, кажется, «только не разнеси там пол города», но я уже нёсся по улице, огибая телеги, расталкивая зевак и стараясь не потерять из виду мохнатый зад Потапыча, который прокладывал путь с грацией осадного тарана. Его наездница не стала дожидаться меня и сразу понеслась обратно к академии.

До Академии было минут пять бегом. Хотя «бегом» это громко сказано, потому что половину пути я потратил на то, чтобы перепрыгивать через чьи-то корзины, уворачиваться от тележек и выслушивать такие пожелания в свой адрес, от которых у приличного человека завяли бы уши.

Телега с капустой, которая вынырнула из переулка прямо передо мной, чуть не стала финальной точкой моего путешествия. Тело сработало раньше головы: я оттолкнулся от борта, крутанулся в воздухе и приземлился на ноги уже по другую сторону, оставив позади возмущённый вопль возницы и облако капустных листьев.

Стайка мальчишек у забора дружно охнула, и один из них, самый мелкий, восторженно заорал что-то про «видали, как дядька крутанул». Я бы, может, и остановился раскланяться перед благодарной публикой, но Потапыч уже скрылся за поворотом, так что пришлось отложить купание в лучах славы на потом.

У ворот я притормозил, поправил мантию, которая успела перекрутиться и теперь душила меня за горло как заботливый удав, и кивнул охране с видом человека, который точно знает, куда идёт и зачем. Охрана кивнула в ответ и пропустила без вопросов, потому что за последний месяц моя физиономия примелькалась им достаточно, чтобы не тратить время на формальности.

Академия встретила меня как обычно, то есть никак. Пара студентов у входа проводила меня взглядами, в которых читалось что-то среднее между «а этому тут чего надо» и «не мои проблемы». У стены курили трое парней постарше, и по их лицам было видно, что они давно забили на всё, включая расписание, преподавателей и собственное будущее.

Здание нависало над двором угрюмой громадой из почерневшего камня, с облупившейся штукатуркой и окнами, половина которых была заколочена или затянута мутной плёнкой вместо стекла. На стене кто-то нацарапал «Волков сука», а рядом кто-то другой добавил «сам сука», и эта переписка, судя по слоям грязи, велась уже не первый год.

Место, куда ссылали тех, от кого отказались семьи. Место, где талант значил меньше, чем умение не нарываться. Место, которое официально называлось Академией, а по факту было чем-то средним между приютом, казармой и тюрьмой с открытыми дверями, из которых всё равно некуда бежать.

Маша и Потапыч уже скрылись где-то впереди, и я прибавил шагу, стараясь не потерять их из виду. До внутреннего двора я не добежал и половины пути, когда услышал крик Сизого. Вопль разносился над Академией как сигнал воздушной тревоги и наверняка был слышен даже в Нижнем городе, так что заблудиться было сложно.

Когда я вылетел на задний двор, картина превзошла все мои ожидания.

Маша уже стояла у дальней стены, вцепившись в загривок Потапыча обеими руками, и глаза у неё были размером с блюдца. Медведь сидел рядом и наблюдал за происходящим с философским спокойствием существа, которое повидало в жизни всякое и уже ничему не удивлялось.