Чтение онлайн

Вот только я видел то, чего не видели другие.

Каждые несколько секунд ядро Потапыча мягко пульсировало, посылая через точку контакта крошечный импульс энергии, имитирующий входящий урон. Микродоза, настолько слабая, что обычный человек её бы даже не почувствовал. Но ещё месяц назад Маше хватало и этого, чтобы сорваться в панику и отключиться от реальности.

Когда я впервые объяснил Потапычу, что от него требуется, то ожидал долгих попыток и ошибок. Всё-таки задача была не из простых: дозировать импульсы так, чтобы Маша чувствовала воздействие, но не захлёбывалась в страхе. Слишком сильно — и она сломается. Слишком слабо — и толку не будет. Нужен был ювелирный баланс, который я сам нащупывал бы неделями.

А вот медведь понял с первого раза.

То ли он оказался умнее, чем выглядел, то ли их с Машей связь работала на каком-то уровне, который я пока не мог до конца разобрать. Фамильяры чувствовали своих хозяев, это я знал из теории, но такая тонкая настройка, такое интуитивное понимание, сколько именно может выдержать партнёр… Это было что-то большее. Что-то, чему я пока не мог подобрать названия.

Сейчас Маша сидела спокойно и ровно дышала. Не вздрагивала, не напрягалась, не пыталась отодвинуться. Просто принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её тело всё лучше понимало, что бояться нечего.

Я подошёл ближе. Потапыч приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно с видом работника, которого отвлекают от важного дела.

— Как ты? — спросил я негромко.

— Немного щекотно, — сказала Маша, не открывая глаз. — Как будто мурашки по коже. Только изнутри.

— Больно?

— Нет. Странно, но не больно.

Со стороны двора донеслось очередное:

— Тридцать семь! Тридцать восемь! Нервный, ты чего дёргаешься?! Тебя что, током бьёт?! Спокойнее, ровнее, как будто бабу свою ласкаешь! Тридцать девять! Молодой, красавчик! Вот у кого надо учиться, салаги!

Я усмехнулся про себя и снова посмотрел на Машу. Месяц назад на её месте была бы сжавшаяся в комок девочка с глазами затравленного зверя, которая при малейшем намёке на боль отключалась от реальности. А сейчас она сидела, улыбалась и говорила, что ей «щекотно».

Прогресс. Настоящий, ощутимый прогресс.

— Потапыч, — сказал я. — Давай чуть сильнее. Плавно, без рывков.

Медведь открыл оба глаза и посмотрел на меня. Я уже научился читать его взгляды, и этот говорил совершенно ясно: «Ты уверен, что она справится?»

— Справится, — сказал я вслух. — Давай.

Потапыч помедлил ещё секунду, словно давая мне шанс передумать, потом фыркнул, что в переводе с медвежьего означало «ладно, но если что, я предупреждал», и следующий импульс пришёл заметно сильнее.

Маша вздрогнула. Её плечи напряглись, пальцы впились в медвежий мех, и на секунду я увидел в её лице тень того старого страха, который мы так долго и терпеливо выковыривали по кусочкам. Губы сжались в тонкую линию, дыхание сбилось, и я уже приготовился дать команду остановиться.

А потом она выдохнула. Медленно, контролируемо, как я её учил. Плечи расслабились. Пальцы разжались. И страх растворился, будто его и не было.

— Ого, — сказала она тихо, и в её голосе было больше удивления, чем испуга. — Это было… сильнее. Намного сильнее.

— Больно?

— Нет. То есть… — она нахмурилась, подбирая слова, — должно было быть больно. Я знаю, что должно, я это помню. Но не было. Как будто что-то внутри меня поймало это раньше, чем я успела испугаться.

— Это твой дар, — сказал я. — Он работает. Всегда работал, с самого начала. Просто раньше ты не давала ему шанса, потому что страх оказывался быстрее.

С другого конца двора донёсся истошный вопль Сизого:

— Сто пять! Нервный, стоять! Куда собрался?! У тебя что, руки отвалились?! Нет?! Тогда упал и отжался! Сто шеееесть!

Маша открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое, чего я раньше не видел. Не страх и не привычная затравленная благодарность. Скорее что-то похожее на удивление человека, который всю жизнь считал себя сломанным, безнадёжно испорченным, а теперь вдруг обнаружил, что все детали на месте и механизм работает именно так, как должен.

— Это странно, — сказала она. — Я столько лет боялась… а оно просто работает. Само.

— Не совсем само, — я покачал головой. — Ты сейчас позволяешь дару работать, потому что доверяешь Потапычу. Ты знаешь, что он не причинит тебе вреда, и твоё тело это тоже знает. Поэтому страх не успевает включиться раньше дара.

Маша нахмурилась, обдумывая мои слова.

— То есть… это ещё не настоящая боль?

— Это тренировочные колёсики, — сказал я прямо. — Микродозы от существа, которому ты полностью доверяешь. До поглощения настоящего урона в бою тебе ещё очень далеко. Месяцы работы, может больше. Но это начало, Маша. Причем, хорошее начало.

Она медленно кивнула, и я видел, как в её голове укладывается новое понимание. Не разочарование, нет. Скорее принятие того, что путь будет долгим, но он хотя бы существует. А для человека, который всю жизнь считал себя безнадёжным, даже такая новость была подарком.

— Продолжим? — спросила она, и в её голосе я услышал азарт.

— Продолжим, — кивнул я. — Потапыч, давай ещё немного.

Медведь вздохнул так, что с ближайшей лавки сдуло чью-то забытую перчатку, и послал следующий импульс. Маша приняла его, вздрогнула, выдохнула, расслабилась, и вся последовательность заняла меньше времени, чем в прошлый раз.

Мы продолжили работать в том же ритме: импульс, судорожный вдох, медленный выдох, снова импульс. С каждым разом пауза между вздрагиванием и расслаблением становилась короче, пока наконец тело Маши не перестало реагировать на импульсы вообще, и она просто принимала энергию, спокойно и уверенно, как будто делала это всю жизнь.

Следующий час мы работали в том же ритме, постепенно наращивая интенсивность. Маша принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её реакция становилась всё спокойнее, всё увереннее. Потапыч терпеливо дозировал энергию, и я видел, как он устаёт, как каждый импульс забирает у него силы, но медведь не жаловался и не останавливался.

Умный Мишка. На удивление умный.

Тем временем со стороны двора периодически доносились вопли Сизого, который гонял четвёрку с неослабевающим энтузиазмом:

— Двести сорок семь! Тощий, задницу ниже! Ты мне тут не йогой занимаешься! Двести сорок восемь!

Потом, минут через двадцать:

— Триста девяносто! Нервный, хорош сопеть, ты не паровоз! Триста девяносто один!

И ещё позже, когда тени во дворе заметно удлинились:

— Четыреста пятьдесят шесть! Здоровяк, я вижу, как ты халтуришь! Ниже, я сказал! До земли грудью! Четыреста пятьдесят семь!