Чтение онлайн

– Ну, что? Убедился? Так что, брат, никуда ты теперь от меня не денешься. Теперь мы с тобой вдвоем! А я думал, что та уже знаешь, что не полный. Я и сам не знал, да вот один кореш надоумил. Сидим как-то в слесарке - это в подвале того дома, где моя бабулька живет, - ну, выпиваем по маленькой, а дядя Фаня мне и говорит... И говорит мне, значит, ты, говорит, Вадик, какой-то неполный. Где-то твоя половина бродит, и надо тебе ее найти. А я, говорит, давно к тебе присматриваюсь - все у тебя напополам. Даже водки - и той половинной дозы хватает. Мы - по триста, а ты сто пятьдесят - и готов. Я, конечно, разозлился, хвать его за грудки и ору, мол, какое право имеешь оскорблять, то да се... А он грустно так отвечает, дескать, вот, мол, попадаются такие люди, и в последнее время все чаще и чаще. Он и сам такой, поэтому знает. Только он - конченный человек, потому что его половина умерла. Сам, говорит, читал в газете - замминистра он был, заслуженный человек, сгорел, видать, на работе... Я его тогда ударил в сердцах, дядю Фаню. а он ничего. Полежал малость, очухался, и говорит: "А ежели ударят тебя по правой щеке - подставь левую. А у меня, Вадик, нет ее, этой левой щеки, оттого мне больно и грустно, что подставить нечего". Леригиозный, одним словом, был этот Фаныч, отравленный дурманом, но попал в самую точку. Я потом себя оглядел в зеркале, присмотрелся и на людях, и так, в одиночку, и понял: прав он на все сто! С тех пор ищу тебя, а сегодня в этой кафе вижу - что-то знакомое. Но значения не придал. Хорошо, что ты выпить не отказался...

– Так, кто там следующий?
– крикнул лейтенант, сидевший за конторкой, не отрывая глаз от своих бумажек и протоколов.

– Но това-арищ лейтенант!
– завопил индивидуум, с которым только что закончилось разбирательство.

– Все-все-все.., - лейтент махнул рукой, словно режиссер, считающий, что данная сцена уже отработана, и можно переходить к очередной.

– Но я же не виноват! Он сам... Вы же знаете этих...

– Гражданин, идите и не мешайте работать... Не мешаете?.. Мешаете! Следующий!

Петров вздрогнул.

Однофамилец вскочил и побежал к конторке. Одновременно вскочил и ринулся туда же еще один тип - между ними немедленно завязалась перепалка, в которой каждый отстаивал свое право на первоочередное обслуживание. Однофамилец упирал на то, что "он стоял вон за тем дядей", и что его "человек ждет". Конкурент же утверждал, что ничего подобного, он впереди, поскольку "с семи дожидается, и уже двоих пропустил".

Лейтенант взирал на спорящих философски, а потом сказал:

– Прав будет тот, кто справа. Здесь вам не закон джунглей, а учреждение. Посидите еще пять минут гражданин...

Однофамилец бросил победный взгляд на конкурента и поманил Петрова пальцем. Петров встал и приблизился к конторке. Он впервые имел дело с милицией, поэтому лицо его выражало полную обреченность. Хотя, с другой стороны, где-то в глубинах подсознания таилась надежда, что на милицию все эти штуки не действуют, и этот лейтенант сейчас мигом разберется в подоплеке дела, разоблачит однофамильца и восстановит статус-кво.

– Что у вас? Документы!
– приказал лейтенант.

Петров и однофамилец подали свои паспорта. Лейтенант начал их листать, потом принялся сличать, задирая брови все выше и выше.

– Ну и ну-у!.. Вы что, близнецы?
– поинтересовался он наконец, перейдя от сличения паспортов к сличению физиономий.

– Никак нет!
– отрапортовал однофамилец.
– Просто двоюродные братья. Его мать - мне тетка.

– Ага... ясно. Кто потерпевший?

– Да никто не потерпевший. Просто повздорили малость...

– А вы что молчите, гражданин?

– Я?
– Петров страшно сконфузился.
– Я.., в общем...

– Признаете, что нарушали общественный порядок?

– Признаем, - сказал однофамилец и пихнул Петрова в бок.

– Да, да, конечно..., - подтвердил Петров.

– Ну и отлично. Придется граждане Петровы уплатить штраф. Хулиганство мелкое - десять рублей.

– С обоих?
– быстро уточнил однофамилец.

– С каждого.

– Но товарищ лейтенант...

– Гражданин Петров!

– Так я же только интересуюсь.

– Интересуйтесь молча.

– Займи червонец... Червонец есть?
– прошипел однофамилец. Петров молча достал двадцать рублей, отдал лейтенанту, получил квитанцию, и они вместе с однофамильцем вышли на улицу.

– Ну что, Вадик?
– почти нежно сказал однофамилец, обнимая Петрова за талию.
– Что делать-то будем? К тебе подадимся, или ко мне? У тебя есть что выпить?

– Нет у меня ничего, - буркнул Петров.

– Тогда айда ко мне. Ты не бойся - у меня заначка есть. А бабка моя, она тихая. Иной раз и втроем завалимся, а она ничего. Пожурчит и отстанет. Так что?

Если бы неделю назад Петрову сказали, что он согласится поехать на квартиру к какому-то забулдыге с целью обмытая встречи, а перед, этим нарушит общественный порядок и будет оштрафован на десять (а фактически на двадцать) рублей, он бы не поверил. И тем не менее, на вопрос напарника сейчас он не ответил отказом. Просто не смог. То ли запас душевных сил истощился, то ли подействовали россказни однофамильца, то ли еще какие-то скрытые факторы...

События последних суток опустошили Петрова до дна морально и физически. Ему стало казаться, что над ним витает злой рок, потому что ничем иным он не мог объяснить себе происходящее. Петров и от природы был лишен того, что называется твердостью характера, а воспитание и общественное бытие не содействовали тому, чтобы он осозиад себя борцом. При том, что государство, в целом, всегда за что-то боролось, все его граждане не имели такой возможности, потому что все решения принимались без их участия. То есть цели и средства были определены заранее, а возникающие трудности и проблемы игнорировались по ходу дела...

В острых ситуациях Петров всегда пытался улизнуть, уклониться от направления главного удара судьбы и.тем самым,не обременять себя размышлениями, сомнениями и переживаниями, особенно неприятными из-за невозможности влиять на ход событий. Да и судьба до сего времени особенно не обращала на него внимания. Живет человек, никого не трогает - ну и пусть себе живет. Ясно. что он не боец, так зачем же мешать ему жить?..

Но вот сейчас, кажется, ее терпение истощилось. Петров знал, что беда не ходит в одиночку и ожидал новых напастей. Он попытался собраться с мыслями и чувствами, но ни те, ни другие ему не подчинялись.

"Боже мой!
– Думал Петров, стоя на задней площадке автобуса.
– Куда я еду? Зачем? И этот однофамилец... Как он мне надоел! Все время болтает чепуху... Но ведь в паспорте... Неужели я и он - один и тот же человек? Как это может - быть?.. Нет, этого не может быть!.. Потому что как же это может быть?!"

Автобус ехал долго и нудно. За это время Петров успел раза три продумать все свои мысли, но ни на одной так и не остановился окончательно. При всех своих недостатках Петров был сугубым материалистом, то есть в Бога не верил, в чертей - тоже, равно как в гороскопы, приметы и возможности, связанные с гипотетическими свойствами философского камня. А уж тем более не верил в переселение душ. Но в рамках материалистического мировоззрения. по крайней мере на сегодняшнем уровне его развития, он не находил объяснения фактам, имевшим быть.

Однофамилец Петрова в транспортном средстве чувствовал себя как дома. Он балагурил, передавал деньги на билеты, пробивал талоны, препирался с окружающими и никакого внутреннего дискомфорта, судя по всему, не испытывал.

Наконец, автобус остановился, Петрова вынесло набежавшей волной пассажиров, и он испытал неприятное чувство отчуждения, оказавшись среди людей, каждый из которых знал, куда и зачем он стремится, в то время, как сам Петров понятия не имел, зачем он здесь оказался. Однако напарник не дал ему времени на размышления, а схватил под мышку и повлек неведомо куда внутрь квартала, составленного из домов, как это принято теперь говорить, хрущевского типа. Текущие детали маршрута Петров не запомнил, но в конце концов они оказались на третьем этаже против двери квартиры за номером 66. Не хватало только одной шестерки, чтобы получилось то самое "число человеческое", о котором толкуется в последней книге Библии. И Петров, интересовавшийся первоисточниками, отметил это не без внутреннего сарказма.