Чтение онлайн

Никому из нас не показалось странным ни обращение, ни тон, ни содержание открытки, присланной в 1918 году Юрой Соколовым на мое имя из Крыма. Я дословно помню ее содержание: «Дорогие девочки, потерпите немного, я скоро буду с вами». Это было последнее известие от Юры. В 1919 году, работая во втором Кауфмановском госпитале в Нахичевани (Ростовской), я от одного офицера, тоже петроградского студента, сначала мобилизованного в царскую армию, а потом в армию белых, узнала, что Юра вместе с другими офицерами был утоплен в Крыму взбунтовавшимися солдатами, пришедшими на переформирование воинских частей, и среди этих солдат было очень много уголовников.

В этой нашей, пока еще очень счастливой и веселой группе нас всех объединяло пока еще неосознанное по-настоящему понимание истинной человеческой сущности Женьки. Это был удивительно веселый, общительный, проказливый мальчик, выдумщик на всякие интересные дела, великий имитатор любого голоса, особенно собак, потешавший нас до слез. Но вместе с тем, мы видели в нем большого несмышленыша в быту, и как-то все вместе, не сговариваясь, взяли на себя охранительные функции.

Мать завела такой порядок в нашем доме. Когда приходили отец и сын Шварцы, нам вменялось в обязанность осмотреть и починить их верхнюю одежду, пришить пуговицы, зашить карманы и т. д. ( 11 ) Женька так быстро привык к этому, что приходил к нам за этим. Чаще всего этим занималась Лёля, причем она Женю содержала в строгости, ругала за грязные руки, уши, заставляла мыть голову и т. д. Он все делал безропотно, он побаивался Лёлю ( 12 ).

У нас был большой сад, мальчики паслись там. Под громадным тутовым деревом стоял стол, и за ним готовились уроки. Правда, занятиями их можно было назвать только условно.

В горы начинали ходить очень рано. Мне было лет 8–9. Поначалу на один день, с отцом, с нянькой. И Женя ходил с нами. Как только свободный день, мы уходим. Моя мать пекла штук 200 пирожков — с вишнями, с мясом, с капустой. Пирожки с вишнями из «Дракона» помните? Это любимые пирожки Жени. Их часто пекла мама.

Потом ходили в большие походы — до двух недель. Это когда нам было по 14–15. Заранее сообщали родителям, потому что надо было купить ведра, продукты. Потом нам нужны были чувяки — несколько пар. Девочкам шили шаровары. Шли обычно через станицу Тульскую, через Абадзехскую, на знаменитые Каменномостские каньоны. Белая прорубала узкие узкие каньоны — через них можно было перепрыгнуть, а вниз — метров 20. По Белой шли вверх, на альпийские луга. Обычно шли через перевал Айшхо или Белореченский (чаще всего) и шли на Красные Поляны (это уже на другой стороне перевала).

Лазили на всякие ледники. Однажды нас трое суток держал снежный буран. У нас была палатка, и мальчики держали палки, на которые она крепилась. Это было под Фишту. Горячей пищи не было, но мы не унывали, веселились. В походах собирали малину, ягоды, ловили форель. Поселений по дороге не было. Спали на камнях. Это нас не очень беспокоило. Но когда попадали на поляны — это было блаженством.

Женя был большой затейник. Мы устраивали спектакли. С ним было всегда весело. Представления давали у нас в саду. Женька писал пьески. Увлекались «Тысячью и одной ночью», разыгрывали оттуда сцены. Женя играл какого-то старика. Вообще, он умел перевоплощаться самыми простыми средствами.

В 1913 году Лёля не захотела кончать 8-й класс гимназии, а попросила разрешения поехать вместе со мной в Петербург поступать вольнослушательницей на Бестужевские курсы и подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости: по литературе, латыни и математике…

В 1913–1914 годах Женя учился в Москве, кажется, в университете Шанявского на юридическом факультете. Мы переписывались, но писем не берегли. Когда мы собрались на зимние вакации, мы купили заранее билеты и известили Женьку, чтобы он нас встретил. Был конец декабря, было очень холодно. Лёля, зная неряшество Женьки, купила ему шарф и перчатки, что оказалось весьма своевременно. Действительно, у Жени все было потеряно, и он, ожидая нас на вокзале, имел самый несчастный вид. Лёля затащила его к нам в купе, сняла с него пальто, надела под пальто свой пуховой платок, завязала на спине узлом, потом одела шарф, дала перчатки и приказала ему привезти платок в Майкоп, что Женька потом и сделал. Сообща мы выделили Женьке вкусные вещи из нашего пайка. Он был очень доволен, как всегда без денег, их терял. Весной мы все опять встретились в Майкопе, ходили в горы, причем Лёля всегда очень сердилась на Женьку за его легкомыслие, бесконечные путешествия по гостям. Он перед ней оправдывался, как перед старшей. В это время у него начался роман с Милочкой Крачковской ( 13 ). Она была очень хороша собой и влюблена сама в себя. В горах она беспокоилась главным образом, чтобы не загореть. Над ней все подтрунивали, один только Женька млел.

14 июля 1914 года началась Первая мировая война ( 14 ). Мы с Лёлей поехали в Петербург несколько раньше и сразу же пошли в общину сестер милосердия имени генерала фон Кауфмана. Мы хотели работать для войны и сделаться сестрами милосердия ( 15 )… <…>

По первой мобилизации, в августе месяце, Василий Федорович был взят на войну врачом. Сначала его послали в Дагестан — в г. Петровск (Махач-Кала), в дружину. <…> В конце 1914 г. В. Ф. перевели дальше в Закавказье, и там он заведовал дивизионным войсковым лазаретом в местечке Казылман, на правом берегу Аракса.

…В конце декабря я получила назначение в действующую армию в г. Белосток в 41-й полевой госпиталь. Меня провожали Лёля и наши мальчики. Весь 1915 год я провела в этом госпитале, а потом во время отступления русской армии госпиталь долго мотался по самым удивительным местам, пока мы не застряли, наконец, в городе Смоленске. За это время я совершенно потеряла связь с Майкопом, т. к. почта работала очень плохо, моих писем не получали, а я не получала почты из Майкопа. Конечно, там были страшно перепуганы: пропала Наташа. В конце августа 1915 г. я получила разрешение поехать в Майкоп к родным. Ехать пришлось преимущественно в вагонах 3 класса, часто местных, и приехала я в Майкоп невероятно грязная и, выходя на вокзал, вдруг услышала голос: «Господи, да это Наташа Соловьева». И ко мне подбежал наш друг, владелец самой большой аптеки в Майкопе Александр Исидорович Альтшуллер (дядя Розы Люксембург): «Все в ужасе. Куда ты пропала, Наташа? Садись, я отвезу тебя домой». Он посадил меня в фаэтон, а я ужасно мучалась от того, что я такая грязная… Поэтому я молчала.

Дома все высыпали мне навстречу. Позже всех прибежала Лёля. И вот тут я впервые увидела, как человек может побледнеть, действительно, как снег. Она уцепилась за мое плечо и в течение минуты-двух не могла произнести ни слова. А потом разрыдалась и ничего не говорила. Потом все радовались. Прибежал Женька, стали мне рассказывать, как они ходили в горы, десять человек, и Женя прозвал их неробким десятком ( 16 ). Всем было очень весело, и никто не помнил о войне, хотя Василий Федорович был на фронте, был ранен и дошел до Трапезунда ( 17 ).

Женька на вид был беззаботен и выдумывал массу всяких удивительных, часто нелепых, но забавных рассказов, изображал стариков и даже женщин. А потом все разъехались. Лёля уехала в Петроград, я к себе в госпиталь, Женька — в Москву, Юра — в Петроград.

Весной 1916 г. Лёля решила оставить Бестужевские курсы и поступить на медицинский факультет, на высшие женские курсы профессора Изачека в Москве, против зоопарка. Там она пробыла до июня 1917 г. и вернулась в Майкоп. На лето к нам опять приехал Женька ( 18 ). В горы уже не ходили, но зато ездили в станицу Николаевскую к Константину Демьяновичу Косякину ( 19 ) и веселились в полную меру. Все политические события, как братание солдат, пожимание рук Керенским, нами воспринималось как что-то идущее мимо нас. Единственная реальность, напоминавшая о войне, это ранение в голову В. Ф. Соловьева, правда, счастливое для него, т. к. пуля была на вылете, она не пробила черепа, но у него было сотрясение мозга. Осенью, когда настала пора ехать для продолжения образования в Москву, оказалось, что все пути отрезаны, и мы остались в Майкопе. А Женька уехал к своим в Краснодар, куда они всей семьей переехали в 1915 году.

В конце 1918 года как будто бы положение на юге России стабилизировалось. Белая армия пришла на Кубань и в Ростов. Решено было отправить нас в Ростов для продолжения образования. Владимир Иванович Скороходов ( 20 ) отвез на своей мажаре ( 21 ) в Краснодар, ближайший в то время железнодорожный пункт. Мы остановились у Шварцев, и от них узнали, что Женя и Тоня Шварцы ( 22 ) уже в Ростове, поступили в университет и очень довольны. В Ростове мы поселились в одной квартире вчетвером ( 23 ). И сами себе готовили еду. Женя, конечно, немедленно явился к нам. Его принимали, и началось все то же, что было до сих пор. Женька приходил к нам, его обмывали, чинили одежду, кормили и даже кололи мышьяком, когда у него оказался плохой аппетит. Учился Женька мало, потому что он увлекался светской жизнью и театральной мастерской, новым, очень интересным экспериментом, во главе которого стоял Вейсбрем, известный впоследствии как режиссер и организатор театра ( 24 ).

Артист Женька оказался первоклассный, очень серьезный, с целым рядом гениальных находок. В зале Вейсбремов устраивались художественные чтения, и Тоня Шварц впервые познакомил нас с Буниным. Он великолепно читал «Наелась девочка дурману», куски из «Господина из Сан-Франциско». Но успехи Тони меркли перед Женькиными знаменитыми выступлениями «Суд присяжных», в которых Женька, великолепно подражая лаю, изображал речь прокурора, защитника, подсудимого и т. д. В клубы, где выступал Женька с такими номерами, нельзя было пробиться. И он таким образом подрабатывал неплохо. Впоследствии он очень любил вспоминать «грехи молодости», и ни разу не повторил перед нами этих номеров.