Чтение онлайн

В Ростове Женька влюбился в свою будущую жену, армяночку Ганю ( 25 ), которую в Ростове сгоряча наделили гениальными драматическими способностями, которых на самом деле у нее не было. Это была весьма посредственная, самовлюбленная и не очень умная девочка, действительно вообразившая себя после этих похвал, что она великая актриса, чуть ли не Ермолова. Это дорого обошлось Женьке. Его всегда горячо жалела мать Гани за то, что он женился на ее дочери. <…> Ганя играла Мэри в «Пире во время чумы» Пушкина, поставленном в мастерской Вейсбрема. Честно говоря, Мэри меня там никак не тронула, а Лёлю просто возмутила. То ли потому, что Лёля очень любила Женьку и хотела ему лучшей подруги жизни, то ли потому, что была очень проницательна и углядела в Гане то мещанство, ту ограниченность, которую мы просмотрели. Но она во многом оказалась права и совершенно не хотела признавать Ганю.

Весной 1919 года Лёля и Варя были мобилизованы белой армией как медички. Я пошла во 2-й Кауфмановский госпиталь в Нахичевани, а Женя и Тоня Шварцы уехали на лето в Краснодар. Варюша очень скоро ушла из своего медицинского отряда и уехала в Майкоп. <…>

Примерно в 1922-23 годах к нам в Майкоп пришел один человек, бывший санитар в том медицинском отряде, в котором работала Лёля, и рассказал, что Лёля бросилась спасать раненых на мосту через Днепр в Киеве и была расстреляна из пулемета. Этот человек принес ее в больницу и семь дней не отходил от нее, пока она не умерла. Он сказал маме: «Живая душа была. Так у меня на руках и скончалась. Все помню, потому и пришел к вам».

1967

Александр Агарков

Воспоминания о соученике и друге Евгении Шварце

Много лет прошло с того времени, когда жизнь столкнула меня с Женей Шварцем. Конечно, многое я забыл, но и многое навечно врезалось в мою память. Вот это я и постараюсь сейчас выявить.

Не надо ожидать от меня систематического идейного очерка — я намерен просто записать все, что удастся вспомнить: окружающую нас обстановку, людей, нашу жизнь, ученье, шалости и проказы, горести и радости, и если из этой смеси кому-либо посчастливится выудить что-либо значительное, важное, интересное для понимания образа Жени, то этот мой труд станет каким-то вкладом в воспоминания о годах юности писателя Евгения Львовича Шварца — Жени Шварца — моего соученика и незабываемого друга моей юности.

В 1910 году мой отец Иосиф Эрастович Агарков был переведен из Дагестана в Майкоп начальником Шоссейной дистанции. Я должен был перейти из Темир-Хан-Шуринского ( 1 ) реального училища в Майкопское, куда с началом учебного года вступил в 5-й класс.

В классе новичка встретили не весьма приветливо. Мне говорили колкости, пытались поддразнивать. (Я, впрочем, в долгу не оставался и давал понять, что лучше меня не трогать, — я хорошо знал джиу-джитцу). Но в классе оказалось несколько учеников, которые демонстративно выказывали мне доброжелательство (Жора Истаматов, Женя Гурский, Ваня Морозов и Женя Шварц), и однажды Женя Шварц стукнул кулаком по парте и выдал маленькую обвинительную речь о хамстве. Его поддержали Ваня Морозов и Женя Гурский, и неприязнь ко мне исчезла, меня фактически «приняли в общество». С этого момента мы с Женей Шварцем стали сперва приятелями, а скоро и большими друзьями.

Наша семья жила на краю города в большом ведомства путей сообщения доме на крутом берегу реки Белой. Этот дом полагался моему отцу как квартира. Он был окружен громадным садом — место было приветливое и немного романтичное. Отец любил молодежь и всегда приветливо встречал навещавших меня товарищей (а их бывало на мой день рождения до 40 человек — половина моих друзей и половина гимназисток, подруг сестры). Были у нас и особенно привлекательные обстоятельства, кроме природы, реки, казенной лодки, купанья и велосипеда; папа устраивал для нас соревнования в стрельбе из револьвера, прогулки за город (стоило только перейти мост через р. Белую), а зимой катанье на коньках или веселые игры. Одним словом, Женя, появившийся у нас однажды, зачастил и получил у своих родителей право когда угодно оставаться у нас с ночевкой, и мы с ним прекрасно проводили время (я имел свою большую комнату).

Нужно сказать, что уроков дома мы почти не учили, т. к. оба чрезвычайно внимательно слушали в классе, что облегчало скуку вынужденного сидения в классе и позволяло не учить уроки дома. Оба мы учились хорошо, с похвальными листами. Я налегал на математику, физику и естествознание. Женя отдавал преимущество литературе и истории. Во время уроков мы в классе не шалили, за исключением французского языка и Закона Божьего, т. к. «француз» (швейцарец) едва говорил по-русски, а кроткий законоучитель не умел вообще поддерживать дисциплину в классе.

Вот, кстати, один из Жениных «нумеров». «Француз», Яков Яковлевич Фрей, пишет на доске перевод на русский язык. Он нервничает, т. к. только что, войдя в класс, стирал с доски большую, нарисованную цветными мелками сову, рисовавшуюся там всегда перед его уроком. Я. Я. попробовал перевернуть доску на оборотную сторону, но и там была сова. Он волнуется, спешит и пишет «царь александр» со строчной буквы. В одно мгновение Женя импровизирует в голове сценку и при помощи товарищей всего класса распространяет свою идею. Как один человек, класс по сигналу Жени встает и, стоя «смирно», исполняет государственный гимн. Француз в недоумении таращит глаза и пытается понять, в чем дело? Ответ ясен: «Вы оскорбили царя, написав его имя с маленькой буквы на доске на глазах всего класса! Мы должны немедленно доложить инспектору — ведь за это полагается каторга!» Мы начинаем выходить, француз со слезами на глазах бежит вслед и уверяет, что это ошибка… В конечном счете, мы возвращаемся в класс с предупреждением на будущее время, а бедный «француз» боялся даже пожаловаться или рассказать о случае в учительской. Все же классный наставник как-то узнал (фискалы, как большая редкость, все же случались), и нам здорово попало. В дальнейшем мы «француза» не обижали, но «совчиков» упорно продолжали рисовать на доске… Подобные импровизации Женя устраивал с успехом, и сам любил в них участвовать.

Женя любил театр. Всякий. Однажды в Майкоп привез Оперу наш старый знакомый по Тифлису антрепренер Костаньян. С Оперой была наша родственница, певица (меццо-сопрано) Верочка Адина. Но администрация училища разрешила ученикам посещать представления только в субботу и воскресенье, а гастролей предполагалось только десяток… Об этом нашем ученическом горе Верочке сказал папа, и она предложила ему пускать нас с Женей за кулисы. Мы стали исправно посещать почти ежедневно представления, нарядившись в старые штатские пальто (чтобы неугомонный классный надзиратель Иуда Иудович нас не узрел около театра).

Мы проскальзывали за кулисы, где Женя говорил Верочке под ее смех неуклюжие комплименты в благодарность, а из Оперы шли спать, конечно, к нам, где, лежа в постелях, долго переживали измену Родамеса или несчастья Дон-Хосе.

На наших училищных вечеринках Женя всегда и с большим успехом выступал с мелодекламацией — его готовил Клемпер, он же и аккомпанировал. Женя, выступая, совершенно менялся — и фигура, осанка и голос становились другими. Выступал он талантливо, я до сих пор помню свои впечатления от этих выступлений его, даже отдельные слова и фразу, и интонации.

Женя много читал, но не любил обсуждать прочитанное — вот только всегда выкладывал все новое, исходящее от Аркадия Аверченко.

Увлекался Женя на больших переменах футболом. Он был недурным форвардом, я — голкипером, но вообще к спорту был равнодушен. Ни гимнастика, ни бокс, ни джиу-джитсу его не привлекали. Но физически ленив он не был. Мы с ним устраивали на лодке исследования реки Белой, поднимались вверх по ней, что было нелегко! Река была частично узковата и мелка, быстрая с большим количеством больших камней по фарватеру, и подниматься приходилось больше на шестах, а при возвращении то и дело прыгать в воду и снимать лодку с мели.

Водохранилище мельницы Грузда возле нашего дома Женя переплывал все же удовлетворительно, несколько отставая от меня — недурного пловца…

Исследовали мы часто и лес, и однажды, заметив торчавшую из тропинки кость, смотались к нам домой за инструментом и занялись раскопками. Нам удалось вырыть много костей какого-то крупного доисторического животного. И мой папа, поговорив с нашим естественником Кавторадзе, отправил их в Кавказский музей в Тифлисе от нашего имени.

В том же лесу мы однажды поссорились. Это было всего раз за нашу дружбу. Оба сели под деревьями довольно далеко друг от друга (по некоторой надобности). По примеру Жени, я решил провести инсценировку и неожиданно заорал диким голосом: «Женька! Волк!» (а волки там не были редкостью) и быстро полез на дерево. Женя, не приведя себя в порядок, тоже бросился на дерево, а разобрав, что я его разыграл, очень рассердился… До прихода к нам домой мы помирились, причем Женя поставил условием, чтобы я съел живого, средних размеров дождевого червяка и записался бы к нему в «тайный литературный кружок».