Чтение онлайн

Тогда он писал «Вентилятор». Что-то вроде поэмы, которая начиналась так: «У меня над головой крутится вентилятор – символ неизбежности…» Этот текст Тонио начал еще на корабле, шедшем из Аргентины. Но молодая пума постоянно мешала ему работать. Он поместил ее в ванную комнату, чтобы она отдохнула от клетки, в которой сидела в трюме. И теперь он все еще продолжал корпеть над этими стихами, объясняя мне:

– Консуэло, я еще ни разу не бросил начатое. Я хочу закончить «Вентилятор».

В то же время он написал другие стихи: «Крик из Америки», «Погасшие солнца», которые я когда-нибудь постараюсь собрать и опубликовать.

Пьер д’Агей предложил нам воспользоваться его замком для венчания двадцать третьего апреля. Вот этой свадьбы мы оба желали страстно.

Так что поженились мы в старом замке Агей, расположенном в тихой бухточке. Бывший форт, сопротивляясь капризам времени и мистралю, выдавался далеко в море, как гигантский нос корабля. Огромная терраса, поросшая рододендронами и геранью, была самой красивой палубой, какую я когда-либо видела, она плыла над чистейшей голубизной Средиземного моря. Семейство д’Агей жило замкнуто, избегало светских развлечений, а рыбацкие лодки и моторки приближались к замку не более чем на километр. Несколько веков этот род жил в Агее. Всю ближайшую деревню тоже населяли их близкие и дальние родственники. Я никогда не могла запомнить всех невесток и свекровей сестер д’Агей. Я признательна им за то, что они всегда были любезны и добры к нам обоим. Антуан в некотором роде был их ребенком. Его зять Пьер д’Агей относился к нему как к брату.

Внутреннее убранство замка оказалось очень простым. Огромные каменные залы, вымощенные крепкими плитами, которые не сотрутся на протяжении жизни множества поколений. В день свадьбы моя золовка Диди разослала всем жителям деревни цветы и вино с фермы Агей. Деревня утонула в песнях и веселом смехе…

Моя свекровь позаботилась обо всем. На медовый месяц она подарила нам поездку на остров Поркероль.

Мы приехали из Агея уставшие от празднования свадьбы и бесконечного фотографирования.

– Чистое небо, дивный ветер, – говорил Тонио, словно подбадривая во времена «Аэропосталя» радиста и пилота, вынужденных лететь ночью над огромными просторами Рио-де-Оро, где в случае аварии их могли просто разрезать на куски.

Тонио хотел спать, он не любил объятий, бурных выражений чувств, которые ему пришлось вынести в тот день. Мы вышли из машины, чтобы добраться до причала. Был шторм. Мой летчик, который столь отважно тягался с воздушной стихией, оказался подвержен морской болезни, и это не улучшило его настроения.

В отеле, где мы остановились, все было предусмотрено для новобрачных вроде нас. Но мы задыхались в этой атмосфере. Тонио, как был, в одежде, растянулся на диване. На следующее утро он проснулся с первыми лучами солнца и умолял меня уехать обратно в Мирадор. У него только одно желание, твердил он, закончить «Вентилятор»! Мне было обидно, но он не годился на роль новобрачного.

– Извините, но мне это кажется идиотизмом, – сказал он, имея в виду всех этих молодоженов, которые за завтраком обменивались любезностями после первой брачной ночи.

И, ни слова не сказав родственникам, мы вернулись в свой дом в Мирадоре.

Мы жили в мире и согласии. Я теперь носила другую фамилию, но пока еще не привыкла к ней. Я продолжала подписываться «Вдова Гомеса Каррильо». Тонио рычал на меня и просил забыть Гомеса Каррильо, раз уж он умер. Я не должна больше думать о нем и о его книгах, не должна ездить в Испанию на встречи с его издателями. Даже и сегодня, пятнадцать лет спустя, я так и не написала ни одного делового письма, чтобы воспользоваться деньгами, которые оставил мне великодушный Гомес Каррильо. Мне немного стыдно в этом признаваться, но тогда я была молода, и это единственное мое оправдание. Мой новоиспеченный муж хотел творить и не желал слышать о другом писателе в нашем доме. Я прекрасно его понимала.

Мне казалось, что в Ницце Тонио было одиноко. Он стал грустить. Я подумала, что знакомство с таким человеком, как Метерлинк, большим другом моего первого мужа, пойдет ему на пользу. Метерлинк хранил самые теплые воспоминания о Гомесе Каррильо. Как он примет молодого летчика, сменившего его в Мирадоре?

Я засуетилась, позвонила и написала прелестной Селизетте Метерлинк, которая в пору моего брака с Гомесом Каррильо была мне настоящей подругой. Она тут же пригласила нас в Орламонд, их новое обиталище.

Я отчаянно трусила. Все мы немного боимся людей, которые знали нас когда-то давно. Однако я все-таки повезла Тонио к Метерлинкам.

Но стоило мне только познакомить их, как я расслабилась. Тонио оценили и сочли достойным преемником моего покойного мужа!

Метерлинк предложил ему выпить и даже спустился в подвал за бутылкой выдержанного коньяка. Тонио рассказывал ему о своей жизни, о всякой всячине. Как сейчас я вижу их посреди мраморной залы во дворце Орламонд. Тонио красив, как римский патриций. Почти два метра ростом и при этом легкий, как птица. Он поднимает огромный хрустальный бокал и весело пьет, рассуждая о качестве бумаги, книгах, так как книга из веленевой бумаги только что упала на пол. Старый коньяк подогревает разговор. Тонио покорил, даже очаровал Метерлинка. Я чувствовала себя спасенной. Уверенной в себе.

– Сейчас я пишу книгу, состоящую сплошь из личных впечатлений, – рассказывал Тонио. – Я ведь не писатель по профессии. Я не могу писать о том, чего не пережил сам. Я должен выложиться целиком, чтобы выразить себя и – скажу больше – чтобы почувствовать себя вправе думать.

Тонио закончил «Ночной полет», и мы, захватив рукопись, уехали в Париж и поселились в небольшой квартирке на улице Кастеллан, которую оставил мне первый муж. Для двоих она оказалась слишком маленькой, но мы безумно любили друг друга. Это была странная квартира. Прихожая заставлена книгами, обивка в гостиной обветшала. Здесь находили пристанище Верлен и Оскар Уайльд в тяжелые для них времена. Женщина, прозванная Зеленоглазой Мадонной, пыталась тут покончить с собой. Ее портрет остался висеть на стене. Некий мужчина выбросился из окна с третьего этажа, весьма подходящего для этого вида спорта, но только сломал себе ноги. Другая женщина в этом доме выстрелила в себя из револьвера, и ее кровь так никогда и не смогли до конца смыть с ковра. Но она тоже осталась жива. И только Гомес Каррильо умер здесь, у меня на руках.

На самом деле это была просто его холостяцкая квартирка, убежище в серые, дождливые дни. Он владел очаровательным домиком за городом, в Нелль-ла-Валле, всего в часе езды от Парижа.

Так вот я привезла свою гигантскую экзотическую птицу – нового мужа – в эту квартиру, досадуя на себя за то, что не могу предоставить ему более роскошного жилища в Париже. Но Тонио понравилось, он любил небольшие комнатки – в них ему лучше работалось. Поэтому он убедил меня, что, если мне самой не захочется переехать в другое место, мы останемся здесь навсегда.

Жид написал предисловие к «Ночному полету». Несмотря на его враждебность по отношению ко мне, я изо всех сил пыталась вести себя с ним приветливо и дружелюбно. Что поделать, если он не любит меня и предпочитает общество мужчин и стареющих женщин.

Тонио был счастлив, прочитав это предисловие, я тоже. Восхищение Жида, Кремьё, Валери казалось мне абсолютно заслуженным. Когда следишь за работой изо дня в день, страница за страницей, а потом плод наконец дозревает и все могут насладиться им, ты веришь, что это величайший подарок, который только можно сделать другому человеку. Так что хвалебные отзывы на книгу моего мужа показались мне совершенно естественными. Это была часть нашей жизни. Мы знали «Ночной полет» наизусть, тогда как остальные – друзья, родственники, поклонники – пока еще не прочли его.