Чтение онлайн

Но тем не менее польза в конечном счете от них, без сомнения, была немалая. Ребят решили учить более основательно. При заводе открыли ФЗУ (фабрично-заводское училище), куда стали набирать молодежь. Затем появился техникум, где Михаилу пришлось читать какой-то курс, еще более уплотнив свой 15–16-часовой рабочий день, так как надо было выкроить время на подготовку к занятиям.

Наиболее серьезные ребята стали учиться в техникуме. Нужно было срочно готовить замену среднему руководящему составу завода, так как многие из этого звена воевали, и их отсутствие остро чувствовалось на производстве. Дефицит таких специалистов серьезно тормозил производство, и порой самых ценных из них даже отзывали с фронта. Именно этими вопросами часто занимался Михаил. По этому поводу ему вместе с директором завода приходилось надолго уезжать в командировки в Новосибирск. Для меня это было очень трудно, так как при всей своей загруженности на заводе Михаил ухитрялся еще и помогать мне по хозяйству. А если его не было, работы у меня, естественно, прибавлялось.

В начале 1942 года, когда дела на фронте были неважными, Михаил тоже неожиданно получил повестку. Многие работники завода ушли тогда на фронт. Директор завода, который был генералом, добился брони для Михаила до конца войны, и больше нам повесток не приходило.

Михаил окончил Московский технологический техникум в 1936 году и до 1971 года работал на высоких инженерных должностях на различных заводах. На Первом московском подшипниковом заводе Миша начал работать еще до окончания техникума в 1932 году. С первого года прибытия в Советский Союз из Палестины Миша работал на этом заводе. Сначала на рабочих должностях, потом, по окончании техникума, на различных инженерных. Тогда в Союзе очень не хватало инженеров с высшим образованием, поэтому на инженерные должности, даже достаточно высокие, назначали людей со средним техническим.

Несмотря на свою ответственную должность на заводе, Миша довольно много времени уделял семье. Он относился к руководящему составу завода, в связи с чем ему полагался небольшой паек дополнительных продуктов, которые выдавались без карточек. В этот список, насколько я помню, входили следующие продукты: 1 литр натурального молока, 400 г растительного масла, 400 г колбасы, 1 кг сахара и 1 кг какой-либо крупы. Все это тогда было чрезвычайно дефицитно, и не очень многие могли их, как тогда говорилось, доставать. Продукты эти выдавались раз в месяц, а поедали мы все это за два-три дня, устраивая праздник для всей семьи. Иногда, правда очень редко, давали и небольшой кусок мороженого мяса. Если это бывало зимой, я старалась растянуть его как можно на большее число дней, придавая нашему жидкому супчику мясной запах.

Хотелось бы отметить очень интересный феномен: во время этой тяжелейшей эвакуации, в условиях сурового сибирского климата, за все пять лет пребывания в Томске в нашей семье никто из взрослых серьезно не болел.

Я вообще не помню, чтобы кто-либо на заводе страдал тогда, при всей скудности питания, заболеваниями желудка, почек или печени. Те, кто заболевал, протягивали недолго, остальные же, можно сказать, были совершенно здоровы.

Тем не менее Михаил болел. Он часто страдал от общей слабости, иногда бывали даже обмороки. Все мы были неправдоподобно худыми, так как даже с учетом дополнительных продуктов наш ежедневный рацион состоял, как правило, из хлеба и жидкого супчика. Правда, когда у нас появился земельный «надел», стол стал заметно богаче. Хлеб, который нам выдавали, был сырым, тяжелым, из очень плохой муки с высоким содержанием почти несъедобных отрубей.

Иногда по утрам Миша буквально не мог подняться с кровати, особенно после разгрузки угля. Как-то, оставшись из-за обморочного состояния дома, Михаил прочитал роман Л. Толстого «Воскресение». Когда я вечером вернулась с завода, он грустно сказал мне: «Прочитав эту книгу, я испытал страх, но не от прочитанного, а от того, что подумал: как это можно прожить больше 30 лет и не читать такие гениальные произведения!»

К тридцати годам Михаил успел прожить очень тяжелую, полную лишений жизнь. С раннего детства Миша был сиротой. Когда ему был всего один год, умерла мать, а в восемь лет, после смерти отца, он остался круглым сиротой. Следствием сиротской жизни было отсутствие у Михаила систематического образования. Однако он с детства увлекался техникой, которую очень любил всю жизнь, и, думаю, неплохо в ней разбирался. Если он что-либо читал, то исключительно книги, относящиеся к технике или политике. На художественную литературу ему всегда не хватало времени. Поэтому с настоящей литературой он познакомился уже в достаточно зрелом возрасте.

Я, как и все на заводе, работала по 12 часов в сутки, в две смены: дневную и ночную. Летом рабочий день начинался в три часа ночи, так как примерно в это время всходило солнце. Иногда на заводе случались перебои с электричеством и нас отпускали домой. Было довольно странное ощущение, когда глубокой ночью мы расходились по домам, а на светлом, как днем, небе ярко светило солнце. Мне почему-то всегда, до приезда в Томск, казалось, что белые ночи бывают только в Ленинграде.

Благодаря Михаилу мне удалось устроиться в отдел технического контроля, начальником которого был хороший Мишин товарищ. Звали его Михаил Михайлович, фамилию, к большому сожалению, мы с Мишей, как ни странно, уже не помним. Миша знал его еще по учебе в техникуме, где Михаил Михайлович преподавал, а затем был у него руководителем дипломного проекта.

Миша учился без отрыва от производства в техникуме при подшипниковом заводе, где он работал. После его окончания Миша какое-то время проходил стажировку у Михаила Михайловича. С тех пор они и работали вместе на одном заводе, сохраняя очень хорошие отношения.

Михаил Михайлович, уже далеко не молодой человек, был высоким плотным мужчиной с близорукими глазами, поэтому он всегда носил большие роговые очки. Он окончил какой-то московский технический институт, по-моему, еще до революции, и был чрезвычайно квалифицированным и очень опытным инженером, крупным специалистом в области подшипников. Это был настоящий русский интеллигент, какие к тому времени встречались уже не часто, по крайней мере у нас на заводе, где работала не одна тысяча человек. Он-то и попросил начальника отдела контроля Иватиева принять меня в свой отдел. Миша тоже хорошо знал Иватиева, но отношения у них были не столь дружественными. Поэтому пришлось обратиться к Михаилу Михайловичу, и он не отказал. В то время Эрику было уже больше двух лет, но я, несмотря на свои 28 лет, совсем не выглядела как женщина-мать. Я скорее походила тогда на застенчивую, стеснительную девочку-подростка. Когда Михаил Михайлович привел меня в кабинет начальника отдела, тот как-то растерянно, обращаясь скорее к моему спутнику, спросил: «Как же она сможет работать? Ведь это совсем ребенок!» Когда же я сказала, что работала на заводе раньше, правда, не на таком большом, и у меня высшее педагогическое образование, Иватиев вначале удивился, а потом опять спросил: «Что же ты понимаешь в технике?» Что я могла ответить? В технике я действительно понимала немного.

И все-таки на работу в отдел техконтроля меня приняли. Должность моя называлась контролер качества и заключалась в том, что я должна была носить в измерительную лабораторию детали для проверки. Эти детали изготавливались тут же на ремонтно-механическом участке рядом с нашей лабораторией. Здесь изготавливались детали для станков, занятых в основном производстве. Станки эти были привезены из Москвы уже не новыми и требовали постоянного ремонта. Так что работы на участке было много.

Через некоторое время, когда я немного набралась опыта, меня назначили ответственной за техническую документацию в нашей лаборатории. Раньше этой работой занималась молодая девушка, томчанка, из числа тех, о которых я писала выше. Чертежи и разные там технические требования и инструкции ее совершенно не интересовали. Ее интересовало совсем другое… Поэтому все было запущено; найти нужный чертеж или другой документ стоило большого труда. Несколько недель я наводила порядок в документации. Мне, конечно, помогали все сотрудники лаборатории, и с их помощью я это первое производственное задание выполнила, вероятно, неплохо, так как начальник меня похвалил. Это было приятно и вселяло уверенность, что все-таки я могу что-то сделать и в технике.

Все пять лет эвакуации я проработала в этой лаборатории, после чего уже хорошо разбиралась в станках и легко отличала токарный или сверлильный станок от фрезерного; научилась я и многому другому. Зарплата моя была чуть выше, чем у рабочих-станочников; ее с трудом хватало на несколько ведер картошки. И если бы не наш огород, то проблему продуктов решить было бы намного сложнее.

Я полностью отдавала себя работе, часто представляла, как тяжело приходится людям на фронте, и возникало искреннее желание сделать хоть что-то для победы над проклятыми фашистами.

С другой стороны, я никак не могла забросить домашние дела. Дети были еще маленькими и, естественно, требовали забот; приходилось по ночам или днем после бессонной ночи готовить еду, стирать, шить. Я научилась изготавливать довольно приличного вида войлочные сапоги (бурки). Приходилось шить и войлочные варежки для детей, так как без них зимой на улицу выйти нельзя. Это была очень большая и кропотливая работа, усложнявшаяся отсутствием у меня швейной машины, которую приходилось брать взаймы у соседей. За это я бесплатно шила для их детей рукавицы или бурки.

С выходом на работу мне пришлось определить Эрика в детский сад, к которому он привыкал с большим трудом. Большого нервного напряжения мне стоило каждое расставание с ним по утрам. Он всегда жалобно плакал, и я уходила от него с разбитым сердцем, в плохом настроении. Но выбора у меня тогда не было.

Несколько слов хотелось бы уделить детям, вернее, болезням, через которые они прошли. И Дима, и Эрик несколько раз за время эвакуации серьезно болели. Их даже приходилось госпитализировать в Клиническую больницу им. Сибирцева, которая находилась в пригороде Томска. Когда-то эта больница принадлежала очень известному в России профессору-педиатру Сибирцеву. После революции 1917 года больницу, как и все остальное в стране, национализировали, и профессор стал главным врачом или, иначе, директором своей больницы. К началу сороковых годов она превратилась в крупнейшую в Томске детскую клиническую больницу.