Чтение онлайн

Своего молока при таком питании у меня, естественно, было очень мало. Да и какое это было молоко при нашем скудном питании? Доктор пожалела меня и выписала для Изика готовое детское питание в бутылках, какое обычно давали тогда очень больным детям, да и то далеко не всем. Правда, если откровенно, то Изик и был больным. Но в те годы голодание, разумеется, никто не считал болезнью. Врач также посоветовала прикармливать сына супом из свежей рыбы. Ему тогда уже было около полугода. Свежую рыбу можно было достать только на рынке; при этом она стоила бешеных денег. Но какое значение имели деньги, если речь шла о жизни и смерти ребенка?

Не знаю уж, помогло ли Изику детское питание, отличный наваристый рыбный суп или наша постоянная забота о нем, но мы смогли спасти его, и я через всю жизнь пронесла глубокое чувство благодарности к этой тогда уже немолодой женщине – врачу, которая с такой удивительной, я бы даже сказала, материнской теплотой отнеслась к моему сыну. К большому сожалению, моя память не сохранила ее фамилию.

Длительная болезнь Изика вынудила меня оставить работу. Сделать это было далеко не просто. В эти годы в трудовом законодательстве все еще действовали драконовские законы военного времени, прикреплявшие советского человека к производству намертво. Поэтому начальник лаборатории, где я работала, Иватиев, человек в общем-то порядочный, отказался даже подписать мое заявление об увольнении.

Мне пришлось пойти на прием к директору завода. Процедура получения права на прием тоже была далеко не простой и требовала затрат времени, а главное, унизительного и нудного объяснения каким-то случайным людям, для чего мне нужен директор.

Конечно, я понимала, что у директора огромного и очень важного военного завода не было свободного времени, чтобы заниматься таким мелким вопросом, как мое увольнение. Но что я могла поделать, если этот простой вопрос все боялись решить в мою пользу? В конце концов, я попала к нему на прием.

Директор, разумеется, знал Мишу и, когда выяснилось, что я его супруга, выразил готовность мне помочь, добавив, что Михаил очень хороший инженер. Прочитав заявление, которое я положила ему на огромный письменный стол, директор спросил: «А где же виза твоего начальника Иватиева?» Я ответила, что Иватиев не хочет меня отпускать. По телефону директор поговорил с моим начальником несколько минут, положил трубку, немного подумал и вдруг предложил: «Знаешь что, давай сделаем так: я дам тебе отпуск на полгода, ты подлечишь сына и вернешься к Иватиеву. Он очень доволен тобой».

Мой переход, так сказать, в ранг домохозяйки очень поправил наш семейный быт и позволил укрепить здоровье детей. Михаилу я тоже смогла уделять больше внимания, и это конечно же заметно облегчило его жизнь, положительно сказавшись и на его здоровье.

Когда дела на фронте поправились, Красная армия начала гнать немецкие войска на запад и Москве больше ничто не угрожало, многие работники завода захотели вернуться домой. Прежде всего начали паковать домашний скарб. Многие женщины, работавшие на заводе, попытались уволиться. Но как я уже писала, тогда уволиться с завода было практически невозможно. Для женщин в принципе существовал вполне легитимный способ уволиться – беременность. По советскому законодательству полагался двухмесячный отпуск до и такой же после родов, т. е. можно было покинуть завод, даже не увольняясь.

Переход в домохозяйки отразился весьма существенно и на нашем продовольственном снабжении. К большому сожалению, мы стали получать гораздо меньше продуктов, так как мне, как неработающей супруге-иждивенке, полагалось лишь немного хлеба и 400 г растительного масла в месяц.

Но к счастью, в это время наше подсобное хозяйство уже приносило неплохой урожай картошки, капусты, всякой зелени и даже зерна. Это, конечно, очень разнообразило наш стол, а главное, земельный участок был единственным источником витаминов, в которых все тогда сильно нуждались.

В это время в отделе, где я еще продолжала числиться как находящаяся в отпуске, затеяли серьезную реконструкцию. Наша лаборатория переехала в какой-то временный барак, и меня пригласили помочь им навести порядок в документах, которые перепутались при переезде. Конечно, мне очень хотелось помочь этим, в общем-то неплохо относившимся ко мне людям, но, к сожалению, такой возможности у меня не было, и я отказалась. Больше с завода меня никто не беспокоил.

Теперь я уже не помню, сколько лет проработала в Томске, кажется, больше трех.

А вот тот факт, что последние полтора года я не работала и хорошо адаптировалась к домашнему хозяйству, моя память сохранила. Работа по дому была, пожалуй, не легче работы на заводе, а продолжительность ее была намного больше. Практически круглые сутки, с маленьким перерывом на ночной сон, часов пять, не больше. Остальные почти двадцать часов занимала домашняя работа.

Прежде всего нужно было кормить семью из пяти человек. Так как наша земля мяса, естественно, не производила, а давала только овощи и зерно, которыми накормить такую семью было невозможно, приходилось прибегать к различным уловкам, чтобы как-то сбалансировать калорийность питания. Конечно, кое-какое количество мяса нам перепадало из Мишиного спецпайка, но для одного взрослого мужчины и трех маленьких, себя я уже не считала, это было меньше, чем капля в море.

Основным заменителем мяса у нас была картошка, а ее приготовление, как известно, требует больших затрат труда. Каждый день начинался у меня с чистки картошки, норма – большое восьмилитровое ведро. Ну а уж потом вертелась по дому волчком, и так каждый день полтора года подряд без всяких праздников и выходных. Кстати, в эти дни бывало еще больше работы.

Все эти полтора года к нам постоянно приходили после занятий в школе дочки Гуты и Батьи, за которыми мне тоже приходилось присматривать. У нас всегда было тепло, и я всегда находилась дома, как же я могла отказать им?

Как я уже писала, мы жили в двухэтажном доме, построенном в начале века. Дом был добротный, но без удобств. Единственным удобством была огромная печь, облицованная от пола до потолка красивыми изразцами.

Потолки были очень высокими, а комната довольно просторная. Печь топили углем, так как при сибирских морозах -40оС, -50оС дрова не давали необходимого количества тепла. Но угля не хватало, и для его экономии мы иногда добавляли в печь дрова. Печь была отличная, но требовала большого количества угля, которого у нас не было.

У нас в поселке жила супружеская пара прекрасных печников, которые переделывали наши печи в отличные голландские; голландская печь, помимо того что требовала значительно меньше угля, позволяла готовить на ней пищу, чего нельзя было делать в старой печи. Нам в первый же год пребывания в Томске пришлось прибегнуть к услугам этой высококвалифицированной пары специалистов.

Кухонь в наших квартирах не было, так как их тоже переделали под жилье.

Где-то в конце 1942 года к нам в поселок прибыл эшелон советских немцев с Поволжья и юга Украины. Они первыми из большой семьи советских народов были депортированы в Сибирь. Уже потом были депортации крымских татар, чеченцев, ингушей и др. В 1953 году после «дела врачей» планировалась и депортация евреев, но Сталин вовремя умер и тем самым избавил нас от повторной эвакуации, а может быть, и от чего-то пострашней.