Чтение онлайн

Зайцева, Н. Тэффи, М. Цветаевой, Г. Газданова, Н. Берберовой, Г. Адамовича,

В. Вейдле, Б. Поплавского... а со стороны французов П. Валери, А. Мальро, Ж.

Бернаноса, Г. Марселя, С. Фюме, Р. Лалу... Увы! Этого не случилось. Критик и

поэт Юрий Иваск в предисловии к уже упомянутой книге воспоминаний А.

Бахраха пишет: «Бахрах вспоминает незаслуженно забытых «чудаков» —

Талова, Божнева, Зданевича, («Ильязда»)...».

К сожалению, как ни парадоксально это звучит, не суждено было Талову

стать поэтом знаменитого «незамеченного поколения» (по меткому выражению

В. Варшавского), но он не стал и советским поэтом, а лишь представителем

«погубленного» поколения советских интеллигентов. Ведь между поэтами

Диаспоры и советскими авторами лежало и лежит фундаментальное разли-

9

чие в понимании сути подлинной поэзии. Для поэтов-эмигрантов творчество

было «единственным священным делом на земле», духовной исповедью,

страстным стремлением к «победе над материей», к «высвобождению» из

удушающего плена повседневности; тогда как в советской литературе

возобладал, по мнению критика-эмигранта Г. Адамовича, «технологический»,

«производственный» подход к поэзии, доминирующими стали реалистичное и

рационалистичное

отображение

социалистической

действительности.

Непримиримо разошлась поэзия русского зарубежья с советской поэзией тех

лет. Этим и объясняется творческое одиночество Талова, оказавшегося

«несозвучным» и даже чуждым новым порядкам, требованиям и карьерным

устремлениям.

Уехав из Парижа в 1922 году признанным русским и французским поэтом, в

Москве Талов был вынужден кормиться переводами. Но он всегда поступал

согласно своим внутренним убеждениям и как поэт никому никогда не

продавался, не писал верноподданнических стихов. Даже воспоминаний по-

настоящему, к сожалению, он так и не смог написать в вакууме «застойных»

лет: зачем? для кого? кто и когда их напечатает? Поэтому его воспоминания,

собранные наконец-то в книгу, представляют собой, увы, только разрозненные

фрагменты. Тем не менее их прочтут с увлечением не только специалисты и

литературоведы, но все, кому интересно заглянуть в затерянный, безвозвратно

ушедший мир. Благодаря редчайшим документам эпохи, чудом сохранившимся

до наших дней, среди которых фотографии, инскрипты, письма,

пригласительные билеты на вечера поэзии и выставки, этот волшебный мир

вновь оживает перед нашим внутренним взором.

Вот почему сейчас самое время извлечь из небытия незаслуженно забытую

жизненную эпопею этого странствующего рыцаря поэзии, показать его жизнь в

обрамлении и контексте нашей с вами эпохи.

Ренэ Герра,

Париж, декабрь 2004 г.

10

ВОСПОМИНАНИЯ

Юность на окраине Одессы. Первая книга.

Встреча с Федором Сологубом. Переход границы

Я родился в Одессе 1 (13) марта 1892 года в семье столяра. Всего в семье

было семеро детей. Мы жили на Молдаванке в доме Базили, занимавшем целый

квартал. Наша квартира находилась прямо над пороховым складом в том крыле

дома, где жила преимущественно беднота, сезонники и артельщики,

приезжавшие на заработки из калужских деревень. В каждую квартиру

набивалось до тридцати-сорока человек, располагавшихся на нарах. Я заходил к

ним. Воздух густой, хоть топор вешай. «А ну, почитай нам чего, Марко», —

просили они. Я читал им Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Рабочим

нравилось: «Эта книжка про нас писана...».

Воспоминания 1905 года: казаки проносятся мимо дома и стреляют в наши

не занавешенные окна, целясь в меня и стоящую рядом сестру.

Как-то меня зазвал к себе на квартиру сын богатого негоцианта, жившего в

том крыле здания, где обитал в основном народ чиновный или коммерческий.

Мы не были знакомы, да и что общего могло быть между сыновьями

негоцианта и гробовщика? Он отрекомендовался эсдеком и предложил

вступить в руководимую им группу.

— Мы знаем, что ты ведешь работу среди крестьян...

Я хлопал глазами, ничего не понимая:

— Какую работу? Просто читаю им книжки.

Однако мне польстило предложение сынка богатых родителей, тем более

что он был старше меня, четырнадцатилетнего, на пять- шесть лет. Я стал

получать от него бесчисленные нелегальные брошюрки для самообразования. 1

мая 1906 года меня позвали на массовку, а в июне попросили написать

революционное стихотво-

11

рение (стихи я начал писать с самого детства). Не помню его содержания,

помню только, что насажал множество восклицательных знаков. Стихи

напечатали на листовке, вышло что-то вроде прокламации. Мне дали двести

экземпляров, и я их подбрасывал незаметно, где придется.

Как-то меня попросили пожертвовать что-нибудь в пользу организации. Это

привело меня в немалое смущение. Дело в том, что у меня никогда не было

денег: отец выдавал мне по две копейки на школьные завтраки. Товарищи от

меня ничего не требовали, но мне было стыдно смотреть им в глаза. Кончилось

это тем, что я перестал посещать тайные собрания и, наконец, совсем отбился

от организации. Но однажды дома за обедом я заговорил о тяжкой доле рабочих

в России. Не помню, по какому поводу, но я вдруг выпалил: «Долой

самодержавие!» Бросив ложку, чуть не обжегшись супом, ко мне подскочил

отец и наградил меня увесистой пощечиной.

В 1904 году меня отдали в городское шестиклассное училище, откуда я