Чтение онлайн

настоящих «звезд» в мире искусства.

Здесь засиживались такие мастера, как Поль Синьяк, Шарль Герен, Анри

Матисс, Марке, Вламинк. Художники парижской школы — Модильяни, Сутин,

Кислинг, Малевич, Кирилл Зданевич; молодые тогда скульпторы Архипенко,

Цадкин, Липшиц, Мещанинов и такие мастера, как Бурдель, Майоль, Шарль

Ленуар. Там бывали поэты почти всех направлений, среди них группа новых

властителей умов, модных поэтов во главе с Гийомом Аполлинером — Макс

Жакоб, Блез Сандрар, Андре Сальмон, принц поэтов Поль Фор. Уже в Москве

Анна Андреевна Ахматова рассказывала мне, что бывала в «Ротонде» в 1910

году, а потом в 1911 году. Частыми гостями «Ротонды» были и композиторы —

Равель, Венсан д’Энди, Эрик Сати, Пуленк... Математик Виктор Розенблюм,

философ Маритен. Захаживал Анатоль Франс. «Ротонда» была местом встреч

художников всех континентов: индус Хари, японец Фужи- та, индеец,

украшенный перьями, подобно героям Майн Рида; мек-

24

сиканец Ривера, испанец Пикассо, чилиец Ортис де Сарате, португалец

Мальбюнсон...

Среди веселой, нищей и расточительной богемы были и разочарованные

миллионеры, художники-дилетанты, художники и меценаты «от нечего

делать». Таким был Лев Гукасов, обрусевший армянин, соривший направо и

налево деньгами, которые он получал от собственных нефтяных разработок.

Безукоризненно одетый, в смокинге, внешне неприятный, маленького роста, с

лицом, изрытым какой-то болезнью, он внушал чувство омерзения. Однако

художники и поэты, почуяв денежный мешок, облепляли его, как мухи мед3.

Вольность, царившая здесь, непринужденность атмосферы, дух содружества

влекли сюда разных представителей русской политической эмиграции. Здесь

можно было встретить и Антонова-Овсеенко, и Чернова, и Савинкова, и

Троцкого. Бывал там Ленин (до моего приезда). Побывал в «Ротонде» даже

брат Николая Второго — Михаил. Этой смесью того, что обычно не сходится,

смесью противоположностей, «Ротонда» и была замечательна.

А с чего все начиналось? Об этом мне рассказывал скульптор Павел

Вертепов, погибший на Марне в самом начале войны. Вначале у Либиона было

только одно небольшое помещение. Входя с улицы, подходили к цинковой

стойке, пили и закусывали. Но Либион предпринял ловкий ход. Он зазвал к

себе натурщиц, позировавших в соседних вольных академиях, и попросил их

приводить с собой в бар художников. За это обещал натурщицам бесплатно их

кормить. Так здесь появились художники. Постепенно клиентура

увеличивалась, бар превратился в место сборища богемы. Становилось тесно, и

Либион пристроил веранду-беседку, обзавелся инвентарем, плетеными

креслами, еще полдюжиной столиков, нанял гарсона и повесил яркую вывеску

«А la Rotonde». Вскоре и здесь стало тесно, часть клиентов переместилась в

«Дом», кафе, расположенное напротив. Тогда Либион дал отступного хозяину

мясной лавки, которая примыкала к кафе со стороны бульвара Монпарнас, и

переоборудовал ее в основной зал. Эта перестройка произошла за полтора-два

года до моего приезда.

Валом повалили в кафе художники и поэты, за ними потянулись клиенты

побогаче, привлеченные экстравагантным видом художественной богемы,

собиратели, скупщики картин.

25

Сначала я с любопытством дикаря внимал рассказам старожилов,

приглядывался к окружающему, вспоминал недавнее прошлое, когда в каждом

встречном жандарме видел своего преследователя, нелегально переходил

границу. Все здесь походило на беззаботность нищих принцев. Жизнь казалась

сплошным праздником. Но вскоре я сильно запил. Началась безумная

ностальгия. День мой в «Ротонде» начинался с неизменного бокала абсента. Я

бормотал что-то невразумительное, читал пьяным голосом стихи и обливался

слезами. Меня слушали и задавали один и тот же вопрос: «Зачем вы бежали из

России? Думали ли вы, что ждет вас в Париже? Эх, дядя Талов!».

Однажды художник Грановский, тоже одессит, подвел меня к столику, за

которым сидел И. Эренбург, окруженный группой почитателей. Там были Осип

Цадкин, Кислинг, жена Ильи Григорьевича Катя* , художники, поэты. Я еще

никого из них не знал. Я еле держался на ногах от выпитого. Кто-то усадил

меня напротив Эренбурга, а он попросил меня прочесть свои стихи. Я читал

первое, написанное мною по приезде:

Здесь я постиг всю горечь одиночества,

Здесь муки начинаются мои.

Нет у меня ни имени, ни отчества,

Ни Родины, ни счастья, ни семьи.

Язык заплетался, я плакал. Не знаю, как дочитал до конца. Эренбург

проникся ко мне участием: «Есть ли у вас родные, откуда вы?» Я что-то

рассказывал. Так состоялось наше знакомство4.

Позднее мы встречались в «Ротонде» изо дня в день, обменивались

замыслами, неоднократно вместе выступали со своими стихами, поклоняясь

той Деве, о которой так хорошо сказано в оде Джона Китса:

А третья — та, которую во гневе

Всегда бранят — была любима мной:

Поэзия! То — демон мой жестокий.

* Екатерина Оттовна Шмидт

26

Эренбург держал себя тогда очень независимо. О нем много говорили.

Интересным поэтом его считал Н. Минский. Его почитателями и

последователями были братья Лещинские — Оскар и Марк, хотя многие

участники Литературно-художественного кружка его высмеивали. Видимо,

потому, что в это время он уже не интересовался этим кружком, не посещал

его.