Чтение онлайн

Если Бальмонту надоело разъезжать по необозримым пространствам Сибири и узнавать не мыслью, но ощутительно телесно, как непомерно велика Россия, — то еще больше ему надоели его выступления, они стали ему «нестерпимы, отвратны, постылы». Он даже неохотно собирается в Японию с Еленой, которая приехала к нему в Харбин, чтобы ехать туда с ним. Ему не нравятся японцы и японки, которых он встречает в Харбине и Владивостоке. Он предубежден против этой «кошачьей породы». Он радуется открытому морю и предстоящему плаванию.

Но приехав в Японию и пожив в ней неделю-две, он не хочет уезжать оттуда. Он пленен ею безмерно. «Я влюблен в Японию целиком, категорически, без оговорок». Большая радость и неожиданность для него и то, что японцы знают его гораздо больше, чем знают его в Сибири, и любят.

В следующих письмах, после разъездов по Японии (Токио, Йокогама, Никко), его влюбленность в эту страну не прекращается, а усиливается. «Изящные люди среди прекрасной природы. Но ведь это идеальное сочетание». И еще: «Я так очарован Японией, что хотел бы пробыть здесь годы. Вся Япония chef d’oeuvre — шедевр, вся она воплощение изящества, ритма, ума, благоговейного трудолюбия, тонкой внимательности. Как жаль, что мы не были вместе. Но я тогда не понял бы Японии, я был еще слишком юн».

Из Японии Бальмонт вернулся в июне 1916 года в Москву. Остаток лета он провел с нами в Ладыжине. Бальмонт очень доволен своей жизнью там, среди молодежи, очень интересной, надо сказать. У моей сестры гостили в то лето: моя племянница Маргарита Васильевна Сабашникова — художница, Нюша, дочери Татьяны Алексеевны Полиевктовой (Маша, Оля, Аня), ее племянник Алексей Николаевич Смирнов, художники Федор Константинович Константинов и Лев Бруни и сын Бальмонта Коля. Все это были восторженные слушатели Бальмонта. Он много пишет в это лето и стихов, и прозы и любит их читать в этой аудитории. За несколько дней он записал в свою записную книжку четырнадцать сонетов. Затем три японских очерка, которые печатаются в «Биржевых ведомостях» {91} . 5 июня Бальмонт участвует в большом польском вечере в Сокольниках, говорит о Словацком и читает свои стихи о Польше. Но главным образом он занят переводом Руставели. К этому времени относится стихотворение Николая Бальмонта, посвященное отцу:

Осенью Бальмонт уезжает в Петроград. И всю зиму наезжал к нам оттуда в Москву, где живал месяцами. У нас была квартира в Николо-Песковском, в доме Голицына, в первом этаже, где у него была большая комната в три окна, его старый письменный стол, немного уцелевших в Москве книг (большая часть нашей библиотеки осталась в Париже).

В Петрограде он часто выступал этой зимой, в Москве — меньше. Он усиленно работал над поэмой Руставели со вступительным словом к «Носящему барсову шкуру», «Крестоносец любви, Шота Руставели, певец Тамар». Эта работа поглощает все время. Но она не утомляет его, так как он восхищен этой поэмой. Он ни к кому не ходит, и к нему никто. «Я, кажется, никогда не жил в столице русской так домоседно». К 20 октября он надеется закончить всю поэму. Зиму и весну 1917 года Бальмонт пробыл у нас в Москве. Как раз за несколько дней до революции я уехала под Москву отдыхать к друзьям. Моя племянница Нюша провела всю эту неделю с Бальмонтом и записала для меня, что происходило в эти дни. Привожу дословно ее запись:

«Воскресенье, 5 марта… Я вспоминаю эту неделю как сон. Она слилась в один праздничный день. Я заставлю себя припомнить, что было одно за другим каждый день. Прошлое воскресенье были гости. Вера Л., Агнеса, Мицинский, дама (отправлявшая своего сына в Океанию), японец и Тардов из „Утра России“ {92} , который рассказывал по порядку, что происходило в пятницу и субботу в Петербурге (23, 24 и 25). Сначала в первый день по улицам ходили небольшие кучки народу и требовали хлеба. Было разгромлено несколько лавок.

На другой день толпа собралась у Николаевского вокзала, были произнесены речи с памятника Александру III. Трамваи перестали ходить. В некоторых местах были построены из них баррикады. Около городской думы столкновение с полицией. Раненых вносят в городскую думу. Толпа требует, чтобы их выдали родным, которые пришли за ними и боятся, что раненых отвезут в тюрьму. Их уговаривают разойтись. Кто-то из членов Думы успокаивает толпу: над ранеными не будет произведено насилие. Толпа расходится. На другой день столкновение с войсками. Войска отказываются стрелять. Случай, где рабочий хочет обезоружить пристава. Тот зовет на помощь казака, который заступается за рабочего и сносит голову полицейскому. После этого тут начинается расправа. Тардов говорит, что в шесть часов узнает еще подробности.

Мицинский обедает у нас. Константин Дмитриевич показывает ему свой перевод его стихов, где слово „царевич“ должно быть заменено, ибо о царевиче говорится как о злой силе над Польшей-царевной. Вечером Константин Дмитриевич пишет о Световой симфонии Скрябина {93} … Затем он уходит к Елене, возвращается страшно поздно в растерзанном состоянии, ибо Елена его не пускала и бежала за ним по улицам в одном платье. Мы долго еще сидим вместе.

Понедельник, утро… Константин Дмитриевич кончает слово о Скрябине, Нина Васильевна (Евреинова. — Е. А.) хочет уезжать в Петербург. Говорят, вечером последний поезд. Ждут ответа о билетах. Тревожные слухи из Петербурга. Телефон звонит. Нина Васильевна возвращается от брата и говорит, что войска переходят на сторону Думы. Кексгольмский полк оказывает сопротивление. Хочу сообщить об этом Константину Дмитриевичу, но боюсь нарушить его работу. Он мне говорит, что зайдет за мной, чтобы идти в Скрябинское общество. Я сообщаю все, что слышала. Идем к Скрябину. Публики много, и все внимательно слушают. О событиях говорят все. Все слухи совпадают. Нина Бальмонт у глазного доктора, и там ему по телефону из Петербурга сообщают то же самое. Говорят всюду открыто обо всем.

Вторник, утро… Забегает Макс (Волошин. — Е. А.). Газеты не вышли. Трамваи не ходят. На улицах масса народу. Незнакомые курсистки приглашают Константина Дмитриевича идти на Красную площадь. Идем в „Русское слово“ и „Утро России“ за деньгами. Секретарь рассказывает о том, что знали и вчера, что войска переходят на сторону Думы. Телефон с Петербургом прерван, он в руках революционеров. В Москве им владеет Мразовский. Показывает первый приказ Родзянко и Бубликова по железным дорогам, чтобы они правильно действовали. В редакции беспрерывно звонят, спрашивают новости. На улицах спокойно встречаются жандармы, которые разгуливают по двое, городовых не видно. Вечером иду к дяде Васе, там говорят о том, что толпа народа подошла к Спасским казармам, но солдаты не вышли, так как были заперты и не были согласны. Стреляют холостыми зарядами. Возвращаюсь мимо Штаба в одиннадцать часов ночи. Там стоят автомобили. Как видно, совещание.

Среда, утро… Нина Бальмонт возвращается с Тверской, говорит, что там казаки с красными флагами. В час с четвертью звоним к маркизе Кампанари в Кремль, спрашиваем, правда ли, что Кремль занят революционными войсками (слухи разные, говорят, революционными, другие — царскими). Она отвечает, что все спокойно, в Кремль пропускают через калитку в воротах, и, как видно, ничего особенного нет, так как им только что принесли хлеб и их студент вернулся беспрепятственно. А через полчаса или даже несколько минут Арсенал был занят революционными войсками. Это было в какие-нибудь секунды.

После завтрака я иду с Константином Дмитриевичем опять в газеты. На улицах сплошная толпа. На стенах расклеены сообщения Партии рабочих. Их читают, чтобы все могли узнать что-нибудь, один читает вслух. Это изложение всех событий день за днем в Петербурге и Москве. Константин Дмитриевич читает вслух одной такой группе.

Идем на Арбатскую площадь. У синематографа огромная взволнованная толпа. Подходим — „Что такое?“ Никто не знает. Хотим идти дальше. В это время подъезжает военный автомобиль с красными знаменами и 25 солдатами. Все выходят и становятся перед входом в синематограф. Публику разгоняют. Становятся солдаты полукругом, их ружья направлены на синематограф. Мы отходим за угол дома. Напряжение страшное. В Синема скрывается переодетая в солдат полиция. Несколько минут длятся бесконечно. Кто-то кричит: „на крыше“, „сдались“, „не сдались“. Верить или нет? Наконец, „сдались“, „отдали оружие“. По бульварам народу мало. В передней „Утра России“ Коеранский читает только что записанное известие по телефону „Об аресте всех министров“. Говорят о том, что царский поезд направили в Петроград вместо Царского, а царицу, поехавшую ему навстречу, отправили по другому пути.