Чтение онлайн

В это время мне вдруг представилась счастливая возможность поехать к нему одной и увидеть его одного. Один знакомый помещик Курской губернии — поляк — написал мне, прося похлопотать за него у Урусова, чтобы тот взялся вести это дело. Я страшно обрадовалась, дело было спешное, согласие я должна была телеграфировать, а Урусов как раз хворал и несколько дней не выходил. Я показала письмо дома и поехала к Урусову одна. Я представляла себе заранее, как он удивится и обрадуется мне.

Где он меня примет? У себя в кабинете? Лучше бы в их маленькой столовой, где в этот час никто не бывает. Он уж устроит так, чтобы мы были одни, — мечтала я. И я стала придумывать, что он мне скажет, что я ему отвечу…

Мне отпер дверь его лакей Егор, пожилой человек, который нас хорошо знал, он привозил нам по поручению Александра Ивановича книги, записки. «Кому прикажете доложить, барышня?» — спросил он меня. Как «кому»? Я только теперь вспомнила, что у Урусова была жена, его Мари. «Я к князю по делу», — сказала я, смутившись. Егор открыл дверь в кабинет и подошел к Урусову. И я слышала, как Урусов громко сказал: «Попросите в гостиную, доложите княгине». Он даже не вышел встретить меня.

В гостиной меня приняла княгиня. Я с ней познакомилась 2 апреля, когда мы в первый раз были у Урусова, и не обратила на нее тогда никакого внимания. Я думала, что она не существует и для Урусова. Я слышала раньше, что девушкой она была замечательно красива, но теперь, хотя она еще не стара, я не заметила у нее никаких следов этой красоты. Говорили, что она жила у Урусова, была его экономкой, а когда родился сын, Урусов узаконил свой брак с ней. Мари — конфузливая и простодушная немка — плохо говорила по-русски, держалась как-то в тени. Но какое мне дело до нее! Какую роль могла она играть в жизни Урусова? Я сказала ей, что мне надо видеть Александра Ивановича, что я к нему по делу. Она тотчас пошла в кабинет позвать его. Александр Иванович пришел, официально поздоровался со мной, спросил любезно: «Какой счастливый случай привел вас к нам?» Я тотчас же достала письмо и объяснила возможно более коротко и деловито, кто и о чем пишет. Мари тотчас же ушла. Урусов деловым тоном расспрашивал об этом поляке, который писал мне, и, подойдя к двери кабинета, позвал одного из своих помощников и объяснил ему в двух словах дело. «Надо ехать в Киев, успеем мы списаться? Если успеем, пошлите ему депешей мое согласие». Помощник ушел, Урусов не садился. Аудиенция, верно, окончена, подумала я и тоже встала. Урусов взял мою муфту, которая лежала на диване, прижал ее к лицу и сказал вполголоса: «Хоть бы одну перчатку сняли». Но я перчатки не сняла и быстро пошла к двери. «Мари, — закричал Урусов, — Екатерина Алексеевна уходит». И когда она вошла, он сказал: «Вы меня извините, но в этот час я всегда работаю со своими помощниками». Это была неправда, в четыре часа он всегда приезжал к нам, поэтому я и выбрала этот час. Он даже не проводил меня до передней. Я уехала расстроенная, в полном недоумении.

Затем Урусов перенес очень заметно свои симпатии на мою сестру Машу. Он становился все внимательнее к ней. Я видела, что теперь он искал ее общества, как раньше моего. С рассказами он теперь обращался к ней.

В это время Саша уехала за границу, и мы принимали Урусова без нее, но мать требовала, чтобы мы непременно были вдвоем, когда Урусов приезжал к нам днем. А вечером, когда у нас собирались гости, к нам приходила сестра Таня, в то время овдовевшая и жившая близко от нас. Наша молодежь, как и Урусов, очень любила общество Тани.

Маша мало интересовалась французской литературой, без всякого восторга слушала чтения Урусова. Но у них был другой общий интерес. Маша любила всякое старье, интересовалась коллекциями Урусова. Она несколько раз, сговорившись с Урусовым, встречалась с ним у Сухаревской башни. Там она покупала книгу гаданий XVIII века, сонник, по которому совершенно серьезно толковала сны, словарь Даля, который она изучала. И это все очень нравилось Урусову. Он привозил ей показывать вещи, которые отыскивал на толкучках, и они без конца говорили о них. Я молча присутствовала на этих беседах, очень скучных, по-моему.

Маше Урусов, конечно, нравился, но его внимание к ней ее не волновало. Ей было оно приятно, но она бы легко обошлась и без него. Она была с Урусовым как и с другими: остроумна, шутила. Маша очень любила анекдоты, шутливые стихи, знала наизусть Козьму Пруткова и постоянно цитировала его. Раньше Урусов морщился: «Не люблю я этого хихиканья шестидесятых годов», — говорил он тогда, теперь же смеялся. «Вам прежде не нравилось это хихиканье шестидесятых годов», — напомнила я ему как-то. — «В устах Марии Алексеевны мне все нравится».

Раз как-то я случайно осталась одна с ним. Я давно ждала этой минуты, хотела спросить его, почему он так изменился ко мне. Но пока я собиралась с духом, он все спрашивал меня: «Отчего Мария Алексеевна не идет, где Мария Алексеевна?» «Это Мария Алексеевна, — вдруг сказал Урусов, весь просияв и устремляясь к двери. — Je reconnais le frou-frou de sa robe en soie» [112] . Я ушла из комнаты вне себя от обиды и огорчения. Что это? — спрашивала я себя, он влюблен в нее или нарочно для меня представляется? Но зачем? Я знала, что Урусов никогда не представляется. Никогда ничего не делает нарочно. Значит, он влюблен в нее, а меня разлюбил и уж, конечно, навсегда. Но это было слишком ужасно. Я все еще не хотела этому верить, это было свыше моих сил.

«Куда ты убежала? — спрашивала Маша, отыскивая меня, как только Урусов уехал. — И что с тобой? Даже Александр Иванович заметил твое перекувыркнутое лицо». — «А как он спросил обо мне?» — «Почему Екатерина Алексеевна так не в духе в последнее время?» — «А ты что?» — «Я сказала, что не знаю…» — «А ты, правда, не знаешь?» — «Наверное, конечно, не знаю. Я сказала, что вообще tu as toujours le sens du tragique» [113] .— «A он что?» — «„Pas tant que vous, heureusement“ [114] ,— сказал он. A потом развеселился».

Затем Маша стала получать от него письма. Она не оставляла их на столе, а прятала в ящик. Значит, думала я, в них есть что-нибудь запретное? Может быть, он пишет ей то же, что писал мне? Это предположение сводило меня с ума.

Так как я никогда не показывала Маше моих писем, я не решалась спросить ее, что пишет Урусов ей. Она сама мне раз показала его записку, на которую отвечала. Письмо было шутливое и ласковое, совсем не похожее на те, что я от него получала. Я немножко успокоилась и помогла сочинить ей шутливый ответ. С тех пор Маша показывала мне его письма, и мы вместе писали ответы. Урусов очень восхищался этими письмами Маши.

Я не знаю, догадывалась ли Маша о моей любви к Урусову, о том, как я тяжело переживаю его «измену». Она деликатно молчала и, видимо, сострадала мне.

Но я все-таки хотела вызвать Урусова на объяснение. Вдруг его перемена — какое-нибудь недоразумение, в котором виновата я. Пусть он мне скажет словами. Что бы он мне ни сказал, это будет легче молчания. Но в глубине души я настолько знала Урусова, что понимала, что объяснения никакого не будет. Я знала, что он их терпеть не мог. Больше всего я боялась, что он мою «трагедию» обратит в шутку, засмеется и, хотя и не оскорбительно, но деликатно, не даст мне высказать то, что так ужасно меня терзало.

Чтобы вызвать объяснение, я придумала вернуть ему его письма и попросить свои назад. Я так и сделала. Урусов очень удивился: «Почему? Письма, написанные мне, — мои. Они мне дороги. Мне жаль расставаться с ними». — «А мне не жаль, — в страшном волнении говорила я, — ваши письма утратили для меня всякое значение, раз вы ко мне изменились». Урусов молчал. Я надеялась, что что-нибудь пойму в его голосе, взгляде, узнаю, наконец, правду. Но лицо его было непроницаемо. И говорить он был не расположен. «Я вас не понимаю, Екатерина Алексеевна, — сказал он холодно, — но раз ваша воля такова, я верну вам письма».

Я принесла ему заранее заготовленную толстую пачку его писем. Он взвесил их на руке. «Как много писем. Пожалуй, потяжелее книжки „Северного вестника“».

Когда он сел в коляску, я видела, каким небрежным жестом он бросил пакет в откинутый верх экипажа. Эти письма, которые я хранила как величайшую драгоценность, которые я перечитывала без конца, эти нежные слова, которые я помнила наизусть! В тот же вечер я получила свои письма назад даже без сопроводительной записки. Я бросила их в огонь и тоже удивилась, как много их было.