Чтение онлайн

Короленко ответил Бальмонту чрезвычайно интересным письмом. Он находил, что у Бальмонта «несомненный талант», что у него «много шансов стать хорошим стихотворцем — легкость и звучность стиха, изящество формы и веризм {63} . Но… есть и „но“. Оно касается только того, что у меня есть из Ваших стихотворений».

«У Вас хорошие задатки, но нет еще поэтического содержания. Вы не напали еще на свой „поэтический мотив“, да оно, конечно, еще и рано. У Вас прекрасные описания природы, прелестные эскизы „востока“, „заката“, „полудня“ и т. д. Вообще я бы назвал это живым чувством природы. Вы проникаетесь картиной, и она тотчас же будит в Вас звучный, музыкальный отклик. Это очень много, но не все. Это элементы, матерьял, так сказать, аксессуарный. В этих аксессуарах видно бойкую талантливую руку, которая много может дать со временем. Но если смотреть на все стихи в целом, то заметно именно отсутствие самой картины, ее центрального художественного мотива. Стихотворения, где Вы берете общественные мотивы, мне кажутся холоднее, и даже их форма дается Вам не так легко».

Затем Короленко советует Бальмонту не гоняться за напечатанием, не писать для печати.

«Если бы запросы рынка литературного, чад молодого успеха, не ворвались в тихую органическую работу Вашей души, в которой должны теперь постепенно, безостановочно творческим процессом складываться смутные еще (но такие уже симпатичные) отдельные поэтические тоны в целую гармонию. Вы еще не знаете, как благотворно иногда действует художественное воздержание: отдельные образы остаются в душе, они не пропадают. Не вылившись тотчас же, творчество сосредоточивается, напрягается и усиливается. Нерастраченные мысли и образы чисто бессознательно ассоциируются, и вместо сотни отдельных эскизов Вы, быть может, выносите в душе большую картину, в которой сразу выражается поэтическая физиономия, „индивидуальность“. Для этого, конечно, нужно также читать, учиться, мыслить и, что еще важнее, — жить. А Вы ведь вовсе не жили… Очень хорошее дело переводы больших поэтов и прозаические работы. Не думайте только, что есть какой-либо антагонизм между сухими приемами и выводами науки и философии — с одной и поэзией — с другой стороны. Гете, Байрон, Миллер потому и велики, что выражали в образах заветнейшие идеи века… Кто знает, если Вы сумеете сосредоточиться, воздержаться, работать не только над стихом и формой, но и над выработкой содержания, то, быть может, мне, в свою очередь, придется у Вас когда-нибудь поучиться. Услуга за услугу».

Это прекрасное письмо знаменитого писателя к 22-летнему совершенно неизвестному студенту Бальмонт оценил по-настоящему. Он хранил у себя его с самыми заветными драгоценностями. Для него это письмо было помощью и поддержкой, все советы Короленко он принял к сведению и руководился ими очень долго.

Материально ему с женой жилось очень трудно. Их первый ребенок умер (от воспаления мозга). Второй — Николай — вырос, был очень одаренным музыкантом и поэтом. Умер в юных годах от душевной болезни (раннего слабоумия).

Затем они переехали в Москву, где Бальмонт поступил в университет на юридический факультет, но и тут не кончил курса. Он был очень несчастлив в своей семейной жизни. Его жена, Лариса Михайловна, была истеричка с больной наследственностью от родителей-алкоголиков. Она была неуравновешенна, подозрительна и болезненно ревнива. Это отравляло жизнь Бальмонта. Он не умел бороться ни с обстоятельствами, ни с людьми. Он заболел нервно. В одном из приступов меланхолии он выбросился из окна своей комнаты на третьем этаже на мостовую, разбил голову, сломал ногу, руку и больше года пролежал в больнице в больших страданиях [117] . От общего истощения у него не срастались кости. Правая рука у него навсегда осталась больной, от малейшего напряжения в ней воспалялся нерв и причинял раздражающую боль. Одно время поэтому он писал левой рукой, а потом уже, много позднее, завел себе пишущую машинку.

К. Д. Бальмонт. 1892 г.

После этой длительной болезни жизнь с женой стала еще труднее. Поправлялся он очень медленно. Зарабатывал недостаточно, его мало печатали. У него совсем не было связей в литературном мире, пока он не познакомился с профессором Московского университета Н. Я. Стороженко, который принял в нем горячее участие: снабжал книгами, руководил его занятиями по иностранным литературам. Чтобы читать поэтов в подлиннике, Бальмонт стал тогда еще пристальнее изучать иностранные языки.

Тут с ним случился курьез. Увлеченный Ибсеном, он захотел прочесть его в оригинале, стал изучать шведский язык. На первые свободные деньги выписал себе полное собрание сочинений Ибсена и, только получив книги, узнал, что Ибсен писал по-норвежски. Но это не охладило его пыла, он занялся норвежским.

Стороженко достал ему у издателя Солдатенкова работу — переводы Гаспари «История итальянской литературы», Горна «История скандинавской литературы» и другие многотомные исследования. Бальмонт работал несколько лет в этом издательстве, что дало ему возможность не слишком нуждаться. Его переводы Гейне, Ленау, Бьернсона, затем Шелли и его собственные стихи начали печататься в газетах («Русские ведомости»), журналах («Русская мысль» и даже «Вестник Европы»). Стасюлевич издал отдельным выпуском стихи Шелли, а затем напечатал первый сборник стихов Бальмонта «Под северным небом».

Бальмонта заметили. В 1893 году он писал своей матери: «Шелли мой расходится напропалую. Книгопродавцы говорят, что за последний год это небывалый успех». И в другом письме: «„Безбрежность“ бранят рецензенты и читают в публике. Это лучшая участь книги».

Тогда еще у него не было скандальной славы «декадента», явившейся после двух лучших сборников его стихов «Горящие здания» и «Будем как Солнце».

В 1899 году Бальмонт был выбран в Обществе любителей российской словесности {64} .

Бальмонт появился в литературе в девяностых годах на фоне тогдашней тусклой русской жизни, среди угнетенных и подавленных душ героев А. Чехова, и, подобно яркой заморской птице, неведомо откуда взявшейся, запел неожиданно громко и радостно свои новые песни о цветах, звездах и солнце.

У Бальмонта в сущности не было предшественников, если не считать Минского и Мережковского, этих двух поэтов, проложивших путь к новой поэзии. Но первым ее провозвестником стал Бальмонт. Некоторое время он был один, затем к нему примкнули В. Брюсов, Ф. Сологуб, Зинаида Гиппиус и другие.

Образовалась группа поэтов-декадентов и символистов, как их называли тогда. Молодежь не сразу, но все же заинтересовалась этим новым течением в литературе, но старшее поколение долго не хотело признавать его, ругало в печати. Буренин высмеивал его в своих фельетонах в «Новом времени» {65} . Но и более серьезным нападениям подвергались тогда новые поэты и их последователи, число которых быстро возросло к концу века. Новым поэтам приходилось выступать на защиту нового искусства слова и бороться, главным образом, за новую форму стиха, в которой тогда видели только бессмысленный набор слов и звуков.

Я так помню искреннее недоумение, которое вызывали стихи не только Бальмонта и Брюсова, но и Эдгара По, Бодлера, поэтов, давно признанных на Западе. Бальмонт их постоянно читал с эстрады. И недоумевала не обычная публика, а люди просвещенные, литераторы. В. А. Гольцев (редактор журнала «Русская мысль»), например, не хотел, чтобы на литературном вечере, который я с ним устраивала, читали «Поэмы в прозе» Бодлера, только что переведенные на русский язык А. И. Урусовым. «Избавьте от этой чепухи, — сказал он, — какие-то кошки, стонущие под фортепьяно».

З. А. Венгерова (обозреватель иностранной литературы в журнале «Вестник Европы») воскликнула, когда Бальмонт прочел в своем переводе стихотворение Бодлера «Смерть влюбленных»: «При чем тут цветы на этажерках, я ничего не понимаю!» «Вы не понимаете, — с тонкой усмешкой заметил А. И. Урусов, — вот вы и напишите об этом в своей очередной статье».

Когда однажды Бальмонт прочел с эстрады поэму Эдгара По «Аннабель-Ли», какой-то генерал в первом ряду сказал с возмущением громко: «Невразумительно, г-н Бальмонт» — и покинул залу.