Воспоминания
Шрифт:
На другом вечере Бальмонт читал с эстрады свои последние стихи, как его просили: «Как красный цвет небес, которые не красны», «Пять чувств — дорога лжи…». В антракте несколько человек из публики пришли просить Бальмонта читать «более понятные стихи, и в которых был бы смысл». Бальмонт в негодовании не захотел с ними говорить, тогда я пустилась объяснять им, какие глубокие и понятные мысли содержат оба стихотворения. Они выслушали меня внимательно, надо сказать, и, видимо, успокоились, что над ними не издеваются.
Некоторая часть молодежи отвергала новую поэзию, как не имеющую гражданских мотивов. На одной лекции о современной поэзии в русской колонии в Париже Бальмонт прочел стихи Случевского. Его освистали. Публика, узнав, что Случевский — редактор «Правительственного вестника» {66} , не захотела слушать его стихов. Бальмонт, рассвирепев, спросил, кого же они хотят. «Некрасова». — «Но он был картежник, Фет — помещик, Толстой — граф». Публика не поняла насмешки и просила бальмонтовских стихов. Бальмонт тут же прочел им свою импровизацию:
Я был вам звенящей струной, Я был вам цветущей весной, Но вы не хотели цветов, И вы не расслышали слов.И кончил:
И если еще я пою, Я помню лишь душу мою. Для вас же давно я погас. Довольно, довольно мне вас!Публика не поняла иронии и устроила Бальмонту овацию! Бальмонт выходил на вызовы и каждый раз повторял уже со смехом: «Довольно, довольно мне вас!»
Мать Бальмонта прислала ему ругательную статью из «Русского богатства» {67} . В ответ он пишет ей: «Статья написана сильно плоховато. Должно быть, это желторотый птенец или впавший в детство старец. Во всяком случае статья эта доставила мне большое удовольствие. В особенности мне представляется прелестной цитата из Ады Негри: „Работал ли ты? Вот ирония судьбы!“ Эти старички, заседающие в „Русском богатстве“ с Михайловским во главе, такие же жалкие лентяи, что им трудно изучить два иностранных языка, и, дожив до седых волос, они соблюдают девственную неопытность в основных вопросах всемирной литературы, претендуя в то же время на руководительство. Им ли спрашивать меня о работе».
Бальмонт не любил объяснять, поучать, проповедовать, как делали это Мережковский и отчасти Брюсов, но он написал в ответ на постоянные вопросы, которыми ему досаждали, что такое символизм, лекцию «Элементарные слова о символической поэзии», которую читал в разных кружках, на вечерах московских художников, студентов, курсисток.
Одним из немногих, понимавших и сочувствовавших исканиям новых поэтов, был князь Александр Иванович Урусов. Бальмонт в своих воспоминаниях о нем (в книге «Горные вершины») говорит о том, какое Урусов оказал влияние на его творчество.
«Урусов первый подчеркнул мне самому то, что жило во мне, но что я еще не понимал ясно: любовь к поэзии созвучий, преклонение перед звуковой музыкальностью стиха, которая влекла меня и которой я боялся в то же время отдаться под давлением литературных предрассудков, казавшихся мне тогда непреложной истиной. Урусов помог моей душе освободиться, помог мне найти самого себя» {68} .
Наша встреча
Мы встретились с Бальмонтом в первый раз в 1893 году у князя А. И. Урусова. В этом году Урусов праздновал особенно торжественно свой день рождения — 2 апреля. Ему минуло 50 лет. «С сегодняшнего дня я старик, — говорил он своим гостям, встречая их в передней и провожая в гостиную, — видите, какой у меня длинный сюртук, я отпускаю бороду и делаюсь очень серьезен», и он комически нахмуривался, пряча свою сияющую улыбку.
Урусов в этот вечер и знакомил нас, трех сестер Андреевых, со своей женой, с родными и со старыми друзьями. Мы были в первый раз у него в доме, в его особняке (в Никольском переулке, д. 13). Ежегодно в этот день у него там собирались близкие: вся семья Щепкиных (дети и внуки знаменитого актера М. С. Щепкина): А. П. Щепкина-Чернявская, Татьяна Куперник, ее сестра, еще подросток Аля, его племянницы княжны Урусовы (дочери брата Сергея Ивановича), графиня Оля Сиверс, дочь его сестры. Помощники Александра Ивановича: Фельдштейн с женой Рашель Мироновной (писательницей), Гольдовский О. Б. и другие. Был тут и сын Александра Ивановича — Саша, красивый, элегантный юноша.
Гвоздем вечера в этот раз был Бальмонт, «наш милейший поэт», с которым А. И. подчеркнуто носился. Он уделял ему много внимания, постоянно подходил к нему, заставлял его читать вслух стихи, восхищался их «изяществом и музыкальностью». «De la musique avant toute chose» [118] ,— цитировал он Верлена.
Первое стихотворение, которое прочитал Бальмонт, было не его, а Сюлли-Прюдома в его переводе. «Когда б я богом был, мы смерти бы не знали», — говорил он, обращаясь ко мне, а последние строки: «но только бы в тебе я ничего не изменил» — он произнес, глядя уже в упор на меня, мимо всех.
118
Музыка прежде всего (фр.).
Все это заметили, меня это страшно сконфузило и очень не понравилось.
За ужином Урусов посадил Бальмонта на почетное место — между своей женой и моей старшей сестрой. Когда подали шампанское, Урусов подошел чокнуться со мной, я сидела на конце стола с его племянницами, и сказал мне вполголоса: «В круг вашего очарования попал еще один, посмотрите, наш поэт не сводит с вас глаз». В это время Бальмонта просили произнести тост в стихах. Он немедля встал и, глядя через весь стол на меня с Александром Ивановичем, сказал экспромт:
Всегда одно люби вино, Всегда одну люби жену. И там и здесь Вредит нам смесь.«Он уже ревнует», — сказал, смеясь, Урусов и пошел чокаться с Бальмонтом.
Я тогда была занята исключительно Александром Ивановичем, была влюблена в него без ума и только потому обращала внимание на Бальмонта, что его хвалил и ценил Урусов.
А Бальмонт говорил, что его встреча со мной с первой же минуты решила его участь (стихотворение «Беатриче», «Я полюбил тебя, лишь увидав впервые…»).
Но сблизились мы не скоро. Я очень тяжело переживала мой разрыв с Урусовым, лучше сказать — его отдаление от меня. Отдалялся он от меня намеренно, так как наши отношения ни к чему не могли привести, как он говорил: он был вдвое старше меня и женат. У него был сын моих лет. И главное, как я потом поняла, он не намеревался менять что-нибудь в своей прочно налаженной жизни. Я ему нравилась, и он ухаживал за мной, как ухаживал за всеми сколько-нибудь хорошенькими женщинами. А я, пылая к нему своей первой любовью, вообразила, что его временная влюбленность, которую он так умело и тонко проявлял, — настоящая любовь, такая, как моя… «единственная и вечная».
«Единственная и вечная» — это был иронический термин Урусова, который он употреблял в насмешку над возвышенными, платоническими чувствами, «не существующими в природе, насколько мне известно…». Испугавшись, по всей вероятности, чувства, которое он вызвал во мне, он стал отдаляться… Он ухаживал за другими на глазах у меня. Я от этой измены страдала неистово. Настолько серьезно, что хотела покончить с собой. Я скрывала от всех свои страдания. Никто о них не подозревал. Только Бальмонт как будто чувствовал, что во мне происходит: