Чтение онлайн

Я сравнительно мало видела таких сцен, так как перестала сопровождать его в скитаниях, убедившись, что удержать его я бессильна, что мое присутствие скорее плохо действует на Бальмонта. А потом он и вовсе перестал его выносить. Но наши друзья и знакомые рассказывали мне о моментах, куда более опасных, из которых он выходил невредимым. Тысячу раз он рисковал жизнью, и было просто чудо, что он оставался цел. Раза два-три он ушибался серьезно. Раз в Англии упал на решетку камина и рассек себе бровь, от этой раны у него остался шрам навсегда. В другой раз он спрыгнул с балкона со второго этажа на мостовую и сломал себе только ногу, не разбившись. И каждый раз это случалось потому, что его спутники удерживали, противодействовали ему, что его всегда приводило в бешенство.

Но Судьба хранила его не только в таких состояниях невменяемости. В его жизни было несколько чудодейственных случаев. Когда он в первый раз поехал в Мексику, мы записывали ему в Москве билеты на пароход, отбывавший в Америку из Гамбурга. Оставалось два места на выбор: одно на 15 декабря, другое на 1 января. Я уговаривала его ехать со вторым пароходом, чтобы провести вместе Рождество. Но он настоял безо всякой веской причины и взял билет на 15 декабря. В феврале я получила от него в письме вырезку из газет, где рассказывалось о том, что произошло с пароходом, отбывшим из Гамбурга 1 января. Его застигла небывалая в океане буря близко от берега, но он не мог пристать к пристани Вера Крус — с такой силой его отбрасывало назад. Пассажиры в виду берега прыгали в воду. Большинство утонули, многие пассажиры сошли с ума, капитан застрелился.

К. Д. Бальмонт. 1912 г.

Другой случай чудесного спасения Бальмонта был, когда он уезжал в 1902 году в Англию из деревни, где жил в ссылке. Все друзья провожали его на поезд в Москве. Накануне был прощальный вечер у Брюсова, Бальмонт выпил, не спал ночь, был очень утомлен и, как только поезд тронулся, лег спать еще днем. Вечером произошла катастрофа, большая часть вагонов отцепилась и поехала назад под откос, а паровоз со столовой и вагоном, где был Бальмонт, уехали вперед. На первой станции этот вагон поставили на запасной путь, потом, через много часов, прицепили к другому поезду и поехали с большим запозданием. В свалившихся вагонах было убито девять человек, несколько десятков пассажиров тяжело ранено, но Бальмонт ничего об этом не знал, он проспал все это время, проснулся только в Варшаве и поэтому не получил моих депеш и не отвечал мне на них. Его считали пропавшим без вести, а я считала его погибшим.

В начале нашей совместной жизни, когда он впадал в такое состояние, что было очень редко, я терялась и не знала, как с ним быть. Затем нашла приемы с помощью доктора Тандова не давать Бальмонту расходиться и бушевать.

Когда он возвращался домой ночью, под утро обыкновенно, я не пускала к себе никого, кто его сопровождал. Этого добиться было трудно, так как ему не хотелось оставаться одному со мной, без друзей, которых ему надо было «угостить».

Однажды в Париже Бальмонта привели домой два полисмена. Бальмонт требовал, чтобы я их угостила кофеем, как он им обещал, и тащил их в столовую. Те страшно передо мной извинялись (я потом узнала, что они при исполнении своих обязанностей не имеют права входить в частное жилище) и ретировались, тактично придумав для Бальмонта какой-то предлог, чтобы его не волновать своим отказом. «Au revoir, messieurs!..» — кричал им вслед Бальмонт. «Au revoir, monsieur Balmont!» [145] — отвечали они. Но на другой день, встретившись с нами на нашей улице, они сделали вид, что не узнали Бальмонта. Когда я ему сказала, что это те, вчерашние, Бальмонт перешел улицу, пожал им руки и предложил папиросы. «Ces dr^oles de Russes» [146] ,— верно, подумали они.

Когда Бальмонт возвращался домой, мы ярко освещали его комнату и столовую — он не терпел темноты или даже полумрака. В столовой был накрыт стол, готов чай, фрукты. Он видел, что мы его ждали. Но никогда не было ни вина, ни даже пива. Если он приносил с собой бутылку, я отнимала ее тотчас же у него. Вначале он сердился на это, разражался проклятиями, а потом привык и смирился. Я старалась не раздражать его, но и не поддерживала его возбуждения. Всячески показывала, что сейчас ночь, что кругом спят, сама ходила на цыпочках, говорила шепотом, зевала. Иногда именно это его сердило, и он убегал на улицу, крича и хлопая дверьми. Но вскоре возвращался, так как под утро пойти было некуда, все было закрыто. Под конец он ложился, не раздеваясь, на диван. Но не спал. Усыпить в такое время его ничем нельзя было. Я пробовала всякие успокаивающие средства: бром, веронал, белладонну. Но они как раз вызывали в Бальмонте обратное действие.

Однажды я уговорила его принять веронал. Надо было, чтобы он выспался до лекции. Он приехал из Москвы в Петербург нелегально специально, чтобы прочесть ее в пользу политкаторжан. Вечер был устроен в частном доме, билеты были распроданы, Бальмонта ждали. Отложить лекцию было невозможно.

Когда я хотела ему накапать несколько капель этого лекарства, он взял у меня пузырек и выпил его до дна. Через несколько минут он вскочил с дивана, на котором, мне казалось, он заснул, и как сумасшедший, дико поводя глазами, опрокидывая по пути стулья, ринулся к огромному гипсовому бюсту императора Александра III, стоявшему у нас в номере, и громко стал кричать, что не потерпит у себя «гнусной рожи этого негодяя». Я страшно перепугалась, что кто-нибудь услышит. Я знала, что Бальмонт считался неблагонадежным и что за нами была негласная слежка. Я поскорее вышла с ним на улицу, ходила с ним до изнеможения по Невскому. А к вечеру он пришел в себя, надел фрак и прекрасно прочел лекцию об Оскаре Уайльде.

Как-то совсем неприложимы были к Бальмонту обычные мерки. И очень трудно было найти приемы обращения с ним, когда он был отравлен алкоголем, реагировал он всегда по-разному. Одно время он не выносил меня («Уберите эту женщину с черными глазами!» — кричал он), и я пряталась от него.

Тогда меня заменяла жившая с нами моя племянница Нюша (Анна Николаевна), кроткая, тихая, красивая девушка. С ней одной он никогда за всю нашу долголетнюю совместную жизнь в самых своих худших состояниях не был груб, вызывающ, как с другими. Может быть, так действовали спокойствие и ровность Нюши, она была всегда одинаково внимательна и нежна к Бальмонту, которого очень любила.

A. H. Иванова

Бальмонт платил Нюше таким же, никогда не ослабевающим чувством, которое было нежней простой дружбы. Ему неизменно нравилась тишина и гармоничность ее существа. Нюша жила в нашей квартире с Бальмонтом и со мной, и без меня. И когда Бальмонт писал мне, он в каждом письме упоминал о ней, и всегда одинаково ласково: «…очень радуюсь на Нюшеньку», «Мне хочется уехать отсюда, кроме радости быть с Нюшей, правда, радости большой…», «Мушка, мой добрый гений», «В Мушке столько света, что мне тепло и светло», «С Мушкой по-прежнему у нас мир и совет», «Не мыслю себя без Нюши. Надо устроиться в России так, чтобы она была с нами», «Я не говорю о третьей моей жизни, о Нюше, ибо она не вносит в мое существование никаких больных осложнений, а входит в нее только как радость», «Я все время рад Нюше. Какая она тихая, ласковая, мудрая, просветленная. Грустно без нее».

При всей своей нежности к Бальмонту, Нюша никогда не служила ему, не преклонялась перед всеми его «хочу», не возводила его капризов в «волнения поэта», как это делала Елена, идолопоклоннически обожавшая Бальмонта и служившая ему самозабвенно. Елена поставила себе целью исполнять все желания и прихоти Бальмонта. Она, конечно, никогда не удерживала его от вина, напротив, зная, что я это делаю, поступала наоборот: водила его в кафе, сидела там с ним, пила то же вино, что он, никогда не противоречила ему, ни за что не укоряла, что бы он ни делал.

И так всю жизнь Елена ходила за Бальмонтом, служила ему безропотно и самоотверженно (до конца жизни). Не только в молодости, когда Бальмонт был в расцвете силы и славы, но и в старости, когда он болел, тосковал на чужбине, нуждался.

Прежде я думала, что если бы Бальмонт не встретил на своем пути Елену, его жизнь со мной текла бы по-прежнему, мирно и счастливо. Он воздерживался бы при моей поддержке от вина, его болезненные приступы слабели бы или даже вовсе исчезли бы. Наша размеренная семейная жизнь за границей много способствовала его воздержанию. В России Бальмонту было гораздо труднее, так как там ни одно собрание у друзей, в редакциях, или ужины после выступлений его не обходились без выпивки. А так как такие собрания происходили очень часто, Бальмонту трудно было в компании пьющих удержаться от соблазна. Бальмонт обладал большой волей, он уже давно начал бороться против недуга, жившего в нем против его воли и желания, и уже многого достиг в управлении собой.

Как он сам страдал от этих болезненных состояний и как боролся с ними, ясно из писем его ко мне, когда мы были врозь и с ним случался «кошмар».

Привожу отрывки из его писем за несколько лет, сохранившихся у меня.

Мы приехали в Париж на несколько недель, и Бальмонт оттуда один поехал в Испанию.

«1904 г. Из Барселоны. 6 июня. …Мне мучительно жаль, что я уехал один. То красивое, что я вижу, только ранит меня, некрасивое ранит вдвойне… Сейчас подали телеграмму от тебя. Какое мучение. Я мучаю тебя и мучаюсь сам. Катя, прости за огорчение, но я сам тоскую…»