Чтение онлайн

Вернувшись с морского берега в Париж, Бальмонт пытается устроиться на фронте братом милосердия. Ему это не удается, и он долго не может успокоиться, он хочет, так или иначе, принять активное участие в происходящем, в «правом деле», «свержении грубого ига немечества». Он волнуется, начинает тосковать по России, и все его стремления направлены теперь к тому, чтобы вернуться в Россию. Он хочет во что бы то ни стало примкнуть к общему движению, выступить публично хотя бы в качестве лектора и поэта. «Я хочу, — пишет он мне в январе 1915 года, — бросать свое горячее слово перед толпами, которые загораются от меня. Ужели ограничу я себя тесными стенами своей маленькой личной жизни? Это невозможно. Я не хочу больше жить вне России. Я хочу полной свободы в пространстве и времени, и кто больше имеет прав на свободу, чем я, певец ее».

С середины зимы 1915 года Бальмонт уже серьезно думает об отъезде и предпринимает решительные меры для осуществления его. Но это очень трудно. Ему надо вести с собой Елену, Мирру и Нюшу, застрявших в Париже во время войны. Надо много денег. Переводить их из России можно только по телеграфу и небольшими суммами. В России книгоиздательства приостанавливают печатание книг. С платежами тоже дело идет туго. У Бальмонта сильно сокращается заработок. Жизнь в Париже дорожает. Русская колония нуждалась, многие голодали. Бальмонт помогал русским чем только мог: читал лекции, участвовал в концертах безвозмездно.

Жил он эту зиму на нашей квартире в Пасси с Еленой, Миррой, Нюшей и с общей их приятельницей Еленой Юстиниановной Григорович — Рондинелли [148] , как ее называл Бальмонт. В середине зимы приехал Макс Волошин и поселился у них, к большому удовольствию Бальмонта, который очень любил Макса. «Волошин, — писал он мне, — сразу всколыхнул в моей душе какие-то молчавшие области, как-то косвенно обратил меня к стихам. Я написал за это время поэму „Кристалл“, сонет „Кольцо“, и венок сонетов „Адам“. Эту поэму я написал вчера, начал в 6 часов дня, а кончил в 2 1/2 ночи».

И потом: «Я совсем потонул в стихах и, если это так будет продолжаться, привезу новую книгу стихов». Кроме стихов, Бальмонт работал над своей книгой «Океания» и над переводами индийских драм. Еще летом он закончил «Сакунталу», драму Калидасы {87} . Ее печатали в издательстве Сабашниковых. Бальмонт держал сам первые корректуры, я — последние, которые уже не отправляли ему за границу. Осенью эта драма была поставлена в Камерном театре {88} . (Там же в следующем сезоне шла «Жизнь есть сон» Кальдерона в переводе Бальмонта.) Всю зиму он работал над переводом других драм Калидасы: «Урваси» и «Васантасоны». Он был увлечен планом целой серии пьес «Индийского театра». Но при этом он ни на мгновение не бросал мысли о возвращении в Россию. Он собирался ехать ранней весной и, чтобы не приезжать с пустыми руками, хотел закончить намеченное раньше чтение и приготовить рукописи. И затем ему кажется важным захватить сезон в смысле свидания с друзьями и деловыми людьми. И он лихорадочно готовится к отъезду. Но возникают препятствия. Только к концу апреля выясняется, что он может выехать в середине мая. Вопрос о дороге еще не решен: ехать югом — дорого и грязно, говорят ему испытавшие. Он решает ехать севером — скорее и дешевле.

В эти майские дни немцы потопили один из кораблей-великанов — «Лузитанию». Бальмонт успокаивает меня: «Я не думаю, чтобы нужно было это как предостережение. Наоборот, теперь некоторое время, вероятно, как раз будет гораздо безопаснее ехать».

Наконец они выезжают: он, Елена, Мирра и Нюша. Макс остается еще на год в Париже, как и предполагал. Рондинелли, после долгих колебаний, тоже не едет с ними. С дороги Бальмонт сообщает мне, что они приехали в Христианию из Бергена в одиннадцать часов. А когда уезжали из Англии, около Ньюкестля, в нескольких часах от них, датский корабль был взорван немецким подводником. «Мы доехали хорошо».

К концу мая 1915 года Бальмонт в Москве, где его встречают горячо и радостно. Он счастлив неимоверно. «Я в России, в „русской речи“». «Я как будто читаю солнечную летопись». «Я снова в России! Это сказочно. Я снова с душами, которые горят, и родные, и любят».

В Москве он остановился в доме моей сестры, где и я гостила. Побыв с ним недели две, я уехала в деревню, в Ладыжино, так как его задержали в Москве свидания с друзьями и дела, а потом очень длительная болезнь Елены. Бальмонт пишет мне в деревню, и его письма полны тревоги о Елене. У нее воспаление обоих легких, Бальмонт устроил ее в лечебницу Гриневского на Поварской и навещал ежедневно. Она лежала там больше месяца, и доктора считали ее положение очень опасным. Поправлялась она медленно, несмотря на хороший уход и прекрасную обстановку. За ней следил главный врач, наш близкий друг, доктор Селивановский, при ней неотлучно была сиделка. Бальмонт был очень озабочен и делал все, что только возможно было. Как только опасность миновала, Бальмонт подыскал для Елены дачу, куда перевез ее и устроил у своих знакомых. Ко мне в Ладыжино он приезжал в июле, а к концу августа ему нужно было озаботиться наймом квартиры и поисками средств для жизни.

Я не отступала от своего нежелания жить с Еленой вблизи друг друга, Бальмонт теперь соглашался со мной. «Эта раздельность будет лучше для всех».

Еще раньше, из Парижа, когда Бальмонт собирался ехать в Россию, он писал мне: «Ты мне пишешь, чтобы я сделал центром своей жизни Петербург и с Еленой, я этого не хочу, я буду делить время более или менее поровну между Москвой и Петербургом, но считаю и буду считать, что главное сосредоточение мое там, где ты и Нюша.

M. A. Андреев, Маша Полиевктова, Е. И. Струковская; во втором ряду:Нина Бальмонт, Ал. А. Андреева, Е. А. Андреева-Бальмонт, Ф. Константинов, Т. А. Полиевктова; сзади:М. В. Волошина, Аня и Оля Полиевктовы. 1912 г. Ладыжино

Вопрос об устроении жизни для меня вопрос большой, и ни к какому вполне желанному решению тут прийти я не могу, ибо не могу изменить ни твою впечатлительность, ни впечатлительность Елены. Со своей стороны я сделаю все, что для дорогих моих было бы наиболее радостным, но в том, где заинтересованы многие, один человек не может определить все, сколько бы у него не было воли и благоволия». Затем в другом письме, уже в России: «Но, милая, если бы ты знала, как я бываю глубоко утомлен, как я вообще утомлен той борьбой, которая выпала мне на долю за последние годы. Мне трудно отвечать не только за себя, но и за других, соображать всегда о нескольких волях, о нескольких впечатлительностях — столь разных, быть с несколькими душами неоднородными, не желающими или не могущими сблизиться. В этом и только в этом моя трудность».

Бальмонт совсем уже решил жить следующую зиму между Петербургом и Москвой. Но после болезни Елены возникли сомнения, перенесет ли она петербургский климат. Доктора рекомендовали Елене зимовать на юге. Но Елена отказывалась, и Бальмонт понимал ее. Он писал мне в августе этого года: «Я не могу настаивать на том, что для другого, близкого, не так желанно, как для меня». Кроме того, он не знает, устроятся ли так быстро его книгоиздательские дела.

Каждый месяц вне столицы лишал его литературных возможностей. Елена искала помещение в Петербурге. Оно нашлось, и Бальмонт с Еленой переехали в сентябре. Бальмонт пишет мне, что пленен этой квартирой, «просторно, светло, 7 комнат, прекрасная столовая, у меня, кроме кабинета, большая комната для гостей, ванна, из окон видны снежные пространства, в двух минутах Нева, море весной будет видно из окон… но есть и несовершенства…». И они очень скоро дают себя чувствовать. Как только Бальмонт поселился в этой квартире, сразу попал в неустройство, и уже почти все привезенные им деньги улетели. Устроение не в два и не в три, а в пять раз дороже предположительных цифр.

Впрочем, есть и много хорошего, находит он, в спутанной жизни там: соседи Коутс, Смирнов, Марр, Тэффи, Бруни, Мгебров. Он сразу встретил друзей. И с Сологубом они встретились братски, Бальмонт получил от него в дар Полное собрание сочинений с надписью: «Сердечно любимому К. Д. Бальмонту, очарователю поэтов».

В Петербурге Бальмонт пробыл недолго. В конце сентября он уехал в свою первую большую поездку по России. Повез он с собой две лекции — «Поэзия как волшебство» и только что законченную «Океанию». И еще несколько песен из поэмы Руставели «Носящий барсову шкуру». Перед своим отъездом из Петербурга он читал там «Поэзию как волшебство» с очень большим успехом. Бальмонт очень радовался ехать и весело собирался в дорогу. Его должен был сопровождать некто Долидзе, устроитель этой поездки. Но перед самым отъездом Долидзе был мобилизован, и в поездке его заменила жена, Мария Владиславовна, что Бальмонту было очень приятно. Он писал мне с дороги: «Она такая простая, искренняя и ласковая». Затем в конце своего путешествия: «Все хорошо, Мария Владиславовна заботливо ко мне относится. И я сразу один, свободен и с женским вниманием. Сочетание для меня необычное и меня радующее».

Из Петрограда Бальмонт едет прямо на Кавказ, где его ждут и ему устроены выступления с чтением нескольких переведенных им песен из поэмы Руставели. Бальмонт и раньше любил Кавказ и грузин. У него были там друзья — поэты и не поэты. Он едет в Тифлис как к родным. Но прием, который ему там сделали, превосходит все его ожидания. Его встречают на вокзале, везут к себе (некто Канчели) обедать; вечером собираются литераторы: князь Долидзе, редактор газеты «Тэми», писатель Робакидзе и красивые грузинки, «лица которых переносят меня в какие-то иные страны». Накануне выступления он работает весь день, сверяя свои отрывки из «Носящего барсову шкуру» с грузинским текстом с помощью Картвелишвили. Тот находит один лишь недосмотр и пять-шесть мест, которые Бальмонт, по его указаниям, переделывает. Грузины в восторге от перевода.