Воспоминания
Шрифт:
Первого мая 1950 года я снова был оставлен в одиночке, и на этот раз мои протесты (я ходил “на прием” к начальнику тюрьмы) ни к чему не привели. Одновременно меня лишили книг, так что я просидел все пять с половиной месяцев одиночки даже без книг, ничем не отвлекаясь от мрачных мыслей. Как потом выяснилось, примерно в середине этого срока было принято по моему делу решение “особого совещания”, но мне его не торопились сообщать и продолжали меня “режимить” в одиночке. Зачем и почему, не понимаю до сих пор. Даже самые противные тюремные надзиратели жалели меня и ласковыми голосами оповещали: “подъемчик”, “оправочка”, “обед”, “отбойчик”.
Стремясь преодолеть гнетущую скуку и тоску, я стал сочинять стихи, которых никогда раньше (кроме, может быть, шуточных) не писал. Стихи были мрачными, один из циклов назывался “Nоt tо bе” и имел эпиграфом следующее четверостишие:
Послушай, прохожий. Постой-ка, прохожий. Хоть разик взгляни на меня. Скинь маску, прохожий, под розовой кожей Такой же ты череп, как я. Первое стихотворение, сочиненное в камере: Если буря по — над бором вековые дубы бьет, Если вьюга по — над полем вихри пагубные вьет. Если месяц над водою бледным лебедем плывет, Если мир наш совершает свой последний оборот, Если смертные узнают — смерть стучится у ворот — И навеки остановят свой блудливый хоровод, То отверженному в жизни нечего и ждать. Злую жизнь за сны златые он готов отдать: Чувства вымести на ветер, не было бы слез, Запустить мечты под вечер в тьму померкших звезд, Тело тленное развеять в лоне нежной мглы, На чужой могиле черви чтобы жить могли. Он готов, чтоб окунуться в золотые сны, Все забыть, застыть и сгинуть, погасив огни.Самым большим из сочиненных мною тогда стихов, большинство которых не сохранилось в моей памяти, была поэма “Время, вперед” (или “Машина времени”). Поэма эта была по форме старомодная (пожалуй, в какой-то ложногейновской манере), по содержанию — слишком лобовая. Но она точно характеризовала мои пессимистические настроения того времени, поэтому я позволю себе ее здесь привести полностью, кроме, разве что, полузабытых строк.
Поэма имела два эпиграфа — пушкинский: “И жить торопится, и чувствовать спешит” и еще один: “По гладенькой дорожке, по кочкам, по кочкам, бух в ямку”.
1.
Я бедненький маленький мальчик, Обидела мама меня. В чернилах случайно был пальчик — Шлепок! Себя правою мня, Нередко берется за ушко, Пойти никуда не посмей, Нельзя разобраться с игрушкой — Звенит ведь, не знаешь, что в ней. Мечтаю такую машину Иметь я в чулане, где мышь, Что лишь нажимаешь пружину, По жизни ракетою мчишь. Рывком превратившись в большого, Достигнуть венков и наград, Отнюдь не прельщаясь лапшою Вкушать шоколад — виноград. Однажды, проснувшися рано, В чулан захожу я, и вот Глядит на меня — и так странно Желанной машины капот. Машина совсем нешутейна, На швах не просох еще клей, На крылышках марка Эйнштейна, Счастливей я всех королей! Охваченный силою высшей, Не слышу я маму. Ревет, Взлетая над тающей крышей, Машина: “Ну, время, вперед!”2.
В предгорьях грядущего Парки Уж красят радушно мой путь, И падают в розовом парке Мне русые косы на грудь. Хотел бы с неложною силой Прижать эти косы к плечу, Но глажу лишь пальчики милой И нежности книжно шепчу. Пыля пред возлюбленной чубом, В пылу лепечу я стихи, В романе неровность нащупав, Ромашкины рву лепестки. Воркуем как голуби глупо И ссоримся ветрено — зря, Гляжу на соринку под лупой — И красная меркнет заря. Мы с ней расстаемся однажды, Верней, оставляет она, И кажется мне, точно каждый С насмешкой взирает на нас. Поспешно в машину сажусь я, Мотор тормошу, торопясь, Мерещится ль, нет, что Маруся Мне ручкою машет опять? К педалям припавши смелее, Веду свой ковер — самолет; Над брошенной юностью рея, Кричу я: “Ну, время, вперед!”3.
Во времени ветер метелит, Там вьюжные вихри он вьет И снегом дорогу он стелет, И градом горячим он бьет. Слетаю я к старому дому, Крылом упираясь в забор. Крадусь по крылечку крутому, С трудом отпираю запор. Болезнию сгорблена мама, А папа слепой инвалид, Их жизни несложная гамма Последнею нотой звенит. Я сам за семейным обедом Глотаю пустую лапшу, Но детям голодным и бледным Котлетку добавить прошу. Мерцая глазами тоскливо Рожает жена мертвеца; Не ведая, дети крикливо У дедушки клянчат винца. Внезапно уволен со службы, И слухи невольно плывут: У новых начальников чуждым, Случайным лицом я слыву. Приказ убираться с квартиры На слом назначается дом. Гляжу на жилые сортиры, В который из них попадем? В мозгу нарывают вопросы. Их гноем наполнился рот, Давая бесплодные Sоsы, Кричу я: “Ну, время, вперед!”4.
Внезапно войной завоняло, Смердит человечинки чад. А смерть марширует маршалом, А чёрт принимает парад. А я марширую в обмотках, И гимны трезвонят в ушах. Зажатый в магических нотках Я мощи муштрую во вшах. Соплю над окопом устало, Хоть строго не велено спать. Очнувшись от визга металла, Окурок прошу не бросать. О близких украдкой я грежу, Прижав котелочек к щеке, В атаке, не глядя, я режу: “Ура!” — и бегу по щепе. От крови оглох и не слышу: В селенье сирены ревут, Обрушились с грохотом крыши, И бомбы родимое рвут. В плену я — лиха передряга Про смерть дорогих узнаю. От голода став доходягой, Вползаю в летягу мою. О прошлом бесплодно болея, На гибнущий глядя народ, Над фронтом пылающим брея Командую: “Время, вперед!”5.
В волнах аллигаторов кучи Над свежей продукцией войн. Мой чёлн не проглочен летучий, Но с кружевом черных пробоин. Хотел приземлиться — причалить, Проклятую течь залатать. Вахтят роковые печали, Полицией схвачен как тать. Сейчас протокольчик настрочен: Без номера мой чудолет, Да паспорт протерт и просрочен — Преступный задуман полет. В защиту твердынь супостата Уж прыщет доносами суд: “Шпион он грядущего Штата!”. Щетиной тарзаны трясут. Мне бармы Злодей — Бармалея Задаром даны целиком. От ласки жандарма алея, Я в карцере — властным царьком. В решетчатой бездне на дне я Лежу с отрешенной душой, О мальчике бедном, бледнея, Пишу у параши большой. Отчизны хозяина хая, Как Каин простерся в аду, Таясь от глазищ вертухая Я пластырь на крылья кладу. Совсем уж близь старости сивой — Чума на коричневый род! — Согнувшись плакучею ивой, Шепчу я: “Ну, время, вперед!”6.
Оазисов нет средь Хаоса, Свихнувшись, ссыхается мозг, И лишь у фантастов — даосов Их ДАО не тает как воск. С опаской касаюсь педали… Последняя искра в мозгу: А вдруг я от бед и печалей Свой старческий сон сберегу. Но Хронос легонько рыгает, И в Космосе крошечный шок, Но Тихе тихонько чихает — И смерча я чую толчок. Мотор мой трясет нестерпимо Зыбь мертвая, смерти позыв, Я в мир низвергаюсь незримый, Свой взор в невозможность вонзив. Порожняя, прежней орбитой Вкруг чёрта машина кружит, Все той же дорожкой избитой Жидовкою Вечной бежит: Не косят сорняк над могилой, Весна на погосте гостит, Кошачьими ласками милой На камушке юноша сыт. И тут же, уткнувшись во мшину, От мамы таится малыш, Мечтает чудную машину Иметь он в чулане, где мышь.Жизненный опыт все больше подталкивал меня к мысли о бессмысленности жизни. Падение догмы способствовало развитию в моем мироощущении элементов экзистенциализма, может быть, в духе Камю, хотя я тогда еще не читал ни Камю, ни других экзистенциалистов. Позднее я испытал влияние логического позитивизма.
Размышляя о смысле жизни и целесообразности в природе, я обращал все больше внимания на то, что на микроуровне закономерности носили во многом вероятностный характер и были ограничены, кроме того, принципом дополнительности Бора и соотношением неопределенности Гейзенберга.
Получалось, что более строгие закономерности, действующие в нашем среднем мире, зиждятся, в конечном счете, на более глубинных вероятностных законах, что “случай” бушует, как мертвая зыбь под морской гладью. Дарвинизм, хотя и сильно реформированный современной наукой, заставляет признать большую роль “случая” и статистики в эволюции видов, не говоря уже о социальной жизни. Я думал о том, что закономерно и целесообразно устроенный человеческий мозг— плод длительной эволюции, в ходе которой случай имеет огромное значение. Но, раз возникнув, человеческий мозг склонен “опрокидывать” обратно на мир свою целесообразность, видеть мир более строго закономерным и более целесообразным, чем он есть на самом деле. Так же как первобытный человек мыслит всю природу живой и даже человекоподобной, — считал я, — так же цивилизованный человек переносит на Космос целесообразность своего мозгового устройства. Первая система человеческих представлений — мифология — стремится сделать мир объяснимым, уютным для человека и гармоническим, и этот мифологический субстрат не исчезает и в сознании цивилизованного человека, также упорно придающего смысл природному и жизненному хаосу. Как миф, так и научное мышление стремится превратить Хаос в Космос.