Чтение онлайн

Елена обращается к публике:

Платон бормочет с удивленьем тихо:

– Разумно рассудила… Неужели прекрасна и настолько же умна? – тут он опускается на землю и засыпает, на сцене все растерянно застывают.

Раздаются голоса: «Занавес! Занавес!»

Императрица из первого ряда кресел, засмотревшись на Платона, поднимает руку: «Стойте!» Она столь явно залюбовалась юношей, что все невольно стали оглядываться на камер-юнкера Ивана Шувалова, фавору которого, очевидно, наступает конец.

Императрица подала знак музыкантам, мол, играйте что-нибудь соответствующее.

Среди зрителей великая княгиня Екатерина Алексеевна, сгорая от любопытства:

– Кто этот Платон на самом деле? Он еще играл Трувора в одной из трагедий Сумарокова, на которых я зевала, а сидела, желая узнать его имя.

– Никита Бекетов! – пронеслось по залу.

Наконец музыка утихла, занавес задернут. Императрица исчезла за кулисами.

Камер-юнкер Иван Шувалов, на которого все оглядывались, некоторые с сочувствием, другие не без злорадства, вышел из зала. Никита Бекетов, кадет 19 лет, обладал мужественной красотой будущего воина, это несомненно преимущество перед книжником в глазах женщин, стало быть, и императрицы, прекраснейшей из женщин.

Он слышал ее голос, еще недавно обращенный к нему:

На сцене интермедия с явлением Аполлона и муз на Олимпе, там промелькнула Венера с ее спокойно-веселой красотой.

Летний дворец. Иван Шувалов в комнатах, отведенных ему неподалеку от покоев императрицы, сидит как затворник среди книг и журналов, выписываемых им теперь из Парижа и Лондона в большом количестве, поскольку он с готовностью раздает их всем, кто имеет интерес к чтению.

Иван Шувалов, распаковывая ящики с книгами, быстро рассматривает их, пребывая в тихом восторге или в раздумьях, произнося мысли вслух:

– Императрица умчалась в Петергоф налегке, то есть одна, без двора. Большой Петергофский дворец, перестроенный Франческо Растрелли, близок к завершению. К чтению нет интереса, слишком деятельная, непосредственная душа. К театру интерес, к итальянской опере… И к моде во всех ее проявлениях, к красоте чуткость… И это же, как ни удивительно, к архитектуре! Улавливает тенденции, общее вместо деталей… Всегда готова переиначить собственные же решения. Одобрила великолепный проект Смольного монастыря. Франчество Растрелли создал модель. Теперь только и строить по нему. Я был свидетелем, как в Москве, где она внезапно надумала изменить стиль собора по какому-то наитию: вместо колокольни под Ивана Великого – пятиглавие русских церквей воссоздать повелела обер-архитектору.

Слуга растерянно заглядывает в дверь:

– Сюды идет граф Петр Иванович. Мне его не отвадить, как вами велено: никого не пущать.

– Хорошо, не пугайся.

Слуга, кланяясь, отступает, входит граф Петр Иванович, генерал-адъютант, а может уже генерал-фельдцейхмейстер.

– Зарылся в книги, как Петр Великий, когда он бывал болен. А ты чем болен? Проворонил фортуну!

Иван Шувалов, еще весь в раздумьях:

– У императрицы склонность к архитектуре.

– У нее склонность к… Черт! Кадет заснул на сцене. В гауптвахту его! А его в сержанты! Мало – в адъютанты графа Алексея Разумовского! Мало – к весне он полковник!

– Императрица щедра в благодеяниях. Вам ли жаловаться, граф?

– Откуда ты взял, что я жалуюсь? Я в полном восторге. Только знаешь ли ты, братец, затем бы Бестужеву, канцлеру, дарить Бекетову камзолы с бриллиантовыми пуговицами, драгоценные кольца, часы? Мало ему благодеяний от императрицы? Это же тебя хотят изгнать из дворца, а твой дворец еще недостроен, весьма возможно, будет достроен не для тебя.

– Обойдусь прекрасно.

– Не хочешь понимать? Если Шуваловых оттеснят, с ними полетишь и ты.

– Граф, чего вы от меня хотите?

– Я? От тебя? Ничего! Только в Петергофе случилось одно происшествие… Никита Бекетов тоже, как ты, сочиняет стихи, любит природу… Он там затеял хор мальчиков, на берегу залива распевали… Вообще что же это пристрастие к мальчикам, когда им занята императрица, а?

– Граф, вы решили впутать меня в интриги канцлера и Шуваловых?

Граф Петр Иванович, напуская на себя набожный вид:

– Я?! Какой от тебя прок? А интриги при дворе никогда не утихают. У Никиты из-за спевок с мальчиками на солнце веснушки высыпали. Он обратился ко мне. Ведь я и белилами торгую. Испугался, как императрица посмотрит на его веснушки. Полковник, как отрок, в веснушках! Как не помочь?!

– И что?

– Ужасно! На лице Бекетова веснушки вскрылись прыщами и гнойниками! С чего бы это? Тут я догадался: содомский грех, связанный никак с дурной болезнью. От него можно заразиться, бог знает чем! Я не стал ожидать, когда слухи дойдут до императрицы. Добился аудиенции через Растрелли, императрица только с ним там встречается, и открыл ей глаза.

– Боже!

– Императрица очень брезглива – и к прыщам, и к содомскому греху. Она в ужасе покинула Петергоф, повелев Бекетову не показываться ей на глаза.

– Бедняга!

Граф Петр Иванович всячески потешается, выражая свое торжество:

– Только не подумай, что это у него от моей чудодейственной мази. Если б я что задумал, он бы отдал концы. Это божья кара.

– Я слышу, императрица приехала. Я иду к ней.

– И я выйду с тобой.

Летний дворец. Покои императрицы.

Камер-юнкер Иван Шувалов и императрица сидят у ее рабочего стола. Они предаются воспоминаниям об охоте в Сарском селе, куда она, по его совету, пригласила Ломоносова, и кстати: поэт написал «Оду, в которой благодарение от сочинителя приносится за милость, оказанную в Сарском селе, 1750 года».

Шувалов, поднимаясь на ноги:

Императрица смеется:

– Иван, Иванушка… Вот как мне тебя звать? Это имя мне грустно помнить…

– Иван Иванович!

– Кому-то вздумалось свою собачку прозвать Иван Иванович. А тут фрейлины вас невзлюбили за непонятные им ваши достоинства, видите, юноша пригожий ходит все с книгой и на них не обращает внимания. Вообразили, что умный пудель, для всех лишь забавный, это вы. Иван Иванович! И я смеялась, когда мне сказали.