Чтение онлайн

Я аж затопал. И гусей бросил.

– - Сто?

– - А у нас в кладовке поповы станы висят. Вцера нас Иван и Омельков Михаило насего попа у Приськи застукали. Так он станы забыл. А они станы забрали и принесли!

– - Покази! Пуговицку дам!

– - Запертые!

– - Ты вресь! Разве у попа есть станы?

– - Ну да, есть. Если бы не было, не забыл бы их у Приськи!

"Смотри, -- думаю про себя.
– - Станы у попа есть. А зачем же тогда юбка?"

Ага!

Пригнал гусей домой

– - Мама!

– - А?

– - Ага! Теперь я узе знаю! У попа станы есть. Он у Приськи забыл. А цто он юбку носит, так это, стоб от Приськи удирать, так стоб не видно было, сто он станы там забыл. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ну и били же меня!..

1921 ______________________________________________________________________

Дорожные впечатления

Начнем по трафарету. Как начинает каждый порядочный "собственный корреспондент".

Разница лишь в том, что обычно "собственный" пишет свои дорожные впечатления недельки за две до отъезда, а я не успел, и вот приходится писать, прибыв уже на место "капитального ремонта".

Я, пожалуй, опущу, как я до вокзала ехал. Во-первых, это для вас не представляет большого интереса, а, во-вторых, я не ехал, а шел, зорко следя, чтоб по дороге кто-нибудь не хапнул с таратайки узла с вещами. Так что в это время ровно никаких впечатлений, кроме "узла", не было. А узел -- он узел и есть.

Дальше пошли уже и "впечатления"...

Немалое впечатление на меня произвели два грозных вопроса дородной молодицы, стоявшей на ступеньках вагона с коромыслом в руках.

Первый вопрос: куда я пру, а второй: не повылазили ли у меня зенки.

Я галантно ответил, что "пру" я в вагон, и что глаза у меня пока еще на месте.

На все это резолюция молодицы была:

– - Черти их тут носят!

Однако спасибо "чертям". Они внесли-таки меня в вагон, растолкав по дороге еще пяток молодиц, и усадили, скрюченным в четыре погибели, на собственный узел.

Пока пробил третий звонок, дыхание у меня ускорилось на 10, а пульс на 20--30 в минуту.

Я, зная из медицины, что в моем распоряжении для дыхания и для пульса остается еще единиц по десять, особенно не волновался...

Бам! Бам! Бам!

Дерг!

– - Ох! (это я).

Меня отшвырнуло назад на чью-то талию и уложило затылком как раз туда, где у задней соседки талия переходит в "и так далее".

Там я и застыл...

А передняя соседка тут же шлепнулась на меня, на то место, где грудь переходит в "и так далее". Села, да еще (чтоб ей легонько икнулось) поёрзала -- умащивалась.

Отсюда и "ох!".

"Прощай, -- подумал, -- Харьков!"

Пахло потом... Пахло молоком (коровьим)... Пахло... Да чем только не пахло?!

– - Разные на свете запахи бывают!
– - говорил мне когда-то один хороший человечина, Кондрат, в свое время померший "от горилки".

И таки правду говорил.

Ведь и верно: "Разные на свете запахи бывают"...

Особенно в вагоне и особенно, когда журналист отдыхать едет.

Весенние запахи...

...Сидела "на груди моей", должно быть, середнячка. Куркульки [1] я наверняка не выдержал бы, а под незаможницей [2] было бы, надо полагать, легче.

Я тихонько стонал, нежно прижимаясь к талии задней соседки, меж тем как середнячка, сидя на моем животе, громко щелкала семечки.

А за окном рожь красовалась, пшеница наливалась, голубели васильки на полях, куковали кукушки в лесах...

А за окном серебряно звенели в солнечных лучах жаворонки...

А за окном:

...ширь без границ... и где, и кем

поставлены для солнц семестры

в лазурно-синем молоке?

Так это ж за окном!

А до окна (даже подумать страшно!) еще талий пятнадцать, пудов шестьдесят живого женского веса, не считая коромысел, кувшинов и кошелок!..

Эта моя "смычка с селом" длилась три пролета.

Все это время я вспоминал чьи-то мудрые слова:

"К крестьянству надо подходить умеючи, иначе вместо смычки черт знает что получится".

Истинная правда... Именно "подходить" и именно "умеючи".

А я "подлег" под крестьянство и, должен вам сказать, подлег очень неудобно и вовсе не умеючи.

Вот вместо "смычки" и получилось одно "ох!".

Через три пролета -- последний "мазок" широким фундаментом по моему чреву, последнее "гуп", и вот уже мое, на этот раз счастливое и радостное, последнее "ох"...

С меня встали...

Взметнулись юбки...

Чьи-то стройные молодые ноги вдруг спрыгнули с верхней полки прямо на мою печенку.

Кто-то схватил меня за голову и с криком: "Гляди! А я думала -кринка!" -- бросил.

Я зажмурился. И мне ясно представилось, будто я лежу в южноамериканских прериях, а надо мной вихрем шпарит табун напуганных тигром бизонов... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Потом я уже и хлеба видел, и васильки для меня синели, покачивая нежными головками, и поля улыбались:

"Что, мол, проехался?!"

"Чего вы, -- думаю, -- смеетесь?! Ну, проехался! И что?! Вы улыбаетесь?.. А с вами разве не случалось? Разве не о вас поется:

Ой, поля, вы, поля,

Мать родная -- земля...

Сколько крови и слез

По вас ветер разнес...

А у меня еще до крови не дошло... Да и слез незаметно... Так только... побаливало.

Мерефа... Езерская... Бирки...

В вагоне я да еще дедок один, что все время с меня глаз не сводит. Вижу, что хочет заговорить.

Наконец, отважился.

– - Как вы думаете, без веры жить можно?

Я размышлял о своей печенке, об английском ультиматуме, о том, повысят ли в июле ставки.