Чтение онлайн

Поручик Бобрик, лежащий рядом со мною марковец, протяжно и глухо застонал.

Была ночь...

Когда меня несли на вокзал, звезды в небе - много звезд - кружились в глазах красными шариками. Руки свисали вниз. Кисти болтались. Два раза - за разом раз,- точно о тяжелые мертвые струны, ударились, отскочили и вновь ударились о что-то холодное.

– Осторожно, рельсы!
– сказал первый солдат.

– Вижу,- сказал второй.
– Эх, и ночь же!..

И вот красные шарики куда-то укатились - вдруг, внезапно, точно стрелки, сбежавшие под гору. Над глазами закачался желтый круг. "Лампочка..." - подумал я и почувствовал - вдруг, сразу: больше не качаюсь...

Меня положили на пол.

– Никаких летучек нет!
– сказал первый солдат. "Ефрейтор Филимонов говорит",- узнал я голос вестового штабс-капитана Мещерского.

– Ну да ладно!
– сказал второй.- Пусть полежит, Идем!

"Филимонов! Эй, Филимонов!!" - хотел крикнуть я, сразу поняв: меня бросают... здесь я умру!..- но ни крикнуть, ни сказать, даже шепотом: "Филимонов, эй, Филимонов!" - я не смог...

Только поднял голову. Две солдатских спины уходили за дверь. За дверью качалась ночь. В ночи качались звезды.

– Эй, Филимонов!
– крикнул я наконец и сразу же лишился сил. Голова ударилась о пол. Желтый кружок над дверью - красными, двойными, тройными кругами - вниз, кверху - во все стороны расползся по темноте...

...Потом принесли поручика Бобрика. Положили рядом со мной. Говорить я не мог, не мог также и приподняться. Но видел, кажется, все и уже все ясно и отчетливо понимал.

Солдаты ушли.

По стенам ползла ночь. Мне казалось, тени скребут известь стен, и известь осыпается.

"Надо встать!..- решил я.- Надо ползти к своим... в теплушку..."

Уперся о ладони. Но ладони поскользнулись, разъехались. Я стал падать - ниже... ниже... ниже...

Когда я вновь открыл глаза, в зал, крадучись и озираясь на дверь, вошел Филимонов. Над поручиком Бобриком он наклонился.

– Не умер, но все одно помирает!
– сказал он кому-то и взял поручика за ногу.

На мне были сапоги дырявые, и воровать их не стоило.

* * *

...- Мама, ты знаешь?.. Мама, не я, другой это!.. Не нужно, пройдем мимо!..- И вдруг, громко: - От-де-ле-ние!..- так бредил поручик Бобрик.

"Встану!.. Нет, нужно встать!.." - думал я, подползая к стене. Поднял руки...

Стена возле меня грузно качалась.

Молодой рыжеусый поручик вертел в руках корниловскую фуражку. Волновался.

– Извольте воевать с большевиками, когда чуть ли не в каждом нашем солдате сидит большевик! Я удивленно взглянул на поручика.

– В корниловце?

– Ну да, в корниловце! Двух часовых приставили. К машинисту. Двух. А они оба - и у всех под носом - с машинистом вместе как в воду канули!

...Рыжеусый поручик уже раз десять приоткрывал дверь теплушки.

– А ну, что слышно?..

Сквозь щель дверей дул ветер. Язычок свечи на полу пригибался и бился, как в поле флажок линейного. Солдаты, раскинув руки, тяжело и хрипло дышали.

– А ну, что слышно?..

Но в темноте, за дверью теплушки, слышно ничего не было.

...Когда часа полтора тому назад мне удалось, наконец, подняться и выйти на перрон, эшелон корниловцев все еще готовился к отбытию.

"Славянск" - прочел я над станцией и, медленно спустившись на пути, пошел, качаясь, к эшелону.

Но нашей теплушки в составе эшелона уже не было. Я просунул голову в дверь ближайшего вагона.

– Скажите, здесь дроздовцы были... с пулеметами?.. Рыжеусый поручик, гревший руки над круглой печуркой, небрежно мне козырнул.

– Были, но остались в Лимане... С волами, кажется?..

– И с волами... Да... А зачем остались? Послушайте? Рыжеусый поручик развел руками:

– А я знаю?
– Потом наклонился ко мне. Взглянул в самое лицо.Э-э-э!.. Да вы больны, поручик?

– Я залезу к вам... Можно?

– Залезайте!..

..."Все равно!
– решил я.- Пусть давятся!"

В углу теплушки не дуло. Мне было тепло. Вылезать из-под шинели не хотелось.

"Все равно... Черт с ним!.. И с наганом... И с Мещерским... И с Филимоновым..."

На мне не было ни пояса, ни нагана.

* * *

– Черт дери! Извольте воевать с большевиками, когда в каждом...

Рыжеусый поручик сидел на "Максимке". В ногах у него уже догорела свеча. Солдаты все еще спали.

Но вот пламя свечи упало набок и тревожно забилось. На уровне пола, в дверях, вдруг с вихрем распахнувшихся, выросла чья-то голова в густой папахе из заячьего меха.

– Здравия желаю, господин полковник!

– Слушайте!

Очевидно, полковник встал на носки,- голова его поднялась над уровнем пола.

– Вы студент?

Привстал и рыжеусый поручик.

– Так точно!

– Путеец?

– Так точно!

– Практикантом ездили?

– Раза три приходилось!

– Отлично! Отправляйтесь немедленно к командиру полка и заявитесь.

– Но, господин полковник, я давно уж... Но заячья папаха полковника уже качнулась за дверью.

– Не можем стоять, поручик! Промедление смерти подобно! Как-нибудь, а ехать нужно!
– из темноты прогудел его голос.

– Значит, вы едете?

– Едем.

– Прощайте! Я должен поджидать своих!

И, все еще шатаясь, я медленно пошел к вокзалу.

Над вокзалом тянулась узкая полоска зимней зари.

Последний путь, по счету четвертый, находился далеко от вокзала.

Утро долго не прояснялось, и корниловцы, бродившие около эшелона, казались мне серыми пятнами.

Вдоль вагонов, по песку, присыпанному мелким снегом, текло утро. Оно переползало через пустые поезда, угрюмо стоявшие на первом, втором и третьем путях; в желтых снежных полях за путями расползалось, сгребая тени из-под круглых, как курганы, сугробов. Низко в небе, цепляясь за голые ветви лип возле станции, висели рыжие тучи.

На платформах было пусто. Около дверей валялась брошенная шинель. В зале 3-го класса, обвешанном плакатами ОСВАГа, лежали солдаты. Над дверью качалась электрическая лампочка. Лампочка горела, но уже не светила.