Чтение онлайн

– А!.. Наконец-то!..

В санях рядом со мной, прислонясь к ободням, сидел подпоручик Морозов. Левая рука его была подвязана. Башлыком поверх шаровар была перевязана и его левая нога.

– Очнулись, господин поручик?

– Едоков, и ты?..

– А как же!.. Тело мое ныло.

– Господа, я ранен?.. Тоже?..

– Никуда ты не ранен... Лежи уж!.. Где-то, верст за пять гудела артиллерия. Ближе к нам, то и дело прерывая стрельбу, работал, заикаясь, пулемет.

– Подпоручик Морозов, где мы?

– В ротном обозе...

– Нет, что за город?

– Ростов. Сдаем...

Над крышами побежало пламя.

...Потом я вновь проснулся.

– Новочеркасск, говорят, пал...- рассказывал мне подпоручик Морозов.Думаю, оттого так спешно и драпали... А спасибо, брат, Зотову скажешь,- он тебя вынес.

– А многих ранило?

– Да... Порядком!..

– А Нартов?..

– Да лежи уж!

– Нет, я не лягу! Слушай, что с Нартовым?

– Да говорю, лежи ты!..

Подпоручик Морозов отвернулся и на вопросы больше не отвечал.

По темным улицам бежали люди...

Маленькая сестра на санях за нами вдруг приподнялась и замерла, перегнувшись.

– Смотрите, смотрите!..

На фонарях, перед каким-то зданием, кажется, перед театром, болтались длинные и как доски плоские фигуры. За ними, на стене театра, дробясь и ломаясь о подоконники, маячили их красные от рваного огня тени.

Маленькая сестра в санях за нами упала на солому.

– Раз, два, три...- считал Зотов.- Пять... Восемь...

Это были местные большевики, на прощанье повешенные генералом Кутеповым, принявшим командование над сведенной в корпус Добровольческой армией.

Мы уже перешли Дон.

К Батайску стягивались донцы, мы, добровольцы, и еще не ушедшие с фронта кубанские части.

Было холодно.

Я лежал на санях, прикрытый соломой, какими-то тряпками и латаными мешками. Раненный в руку и в бедро подпоручик Морозов лежал рядом со мной. От инея борода его стала белой, брови замерзли и оттопыривались сплошными, острыми льдинками.

Наконец, только утром второго дня, я узнал у него о судьбе Нартова.

При отступлении, когда наши танки почему-то остановились и сбитые шрапнелью цепи стали спешно отходить на Чалтырь, Нартову отсекло подбородок.

– Весь в крови, Нартов падал, вскакивал, опять падал... Хватал Алмазова, Свечникова хватал...

– А санитары?..

– А санитары?..- Подпоручик Морозов безнадежно махнул рукой.- Ну вот!.. Меня волочил Горшков, тебя - Зотов, а остальные - сам знаешь!.. Ну, и остался!..

Волнами бегущего снега хлестал по сугробам ветер. Мы медленно спускались с пологого холма,- очевидно, к речке. Из-под снега торчали косые перила полузаброшенного моста. Упав на ось расколовшегося колеса, на мосту стояла брошенная походная кухня. Солдаты подхватили ее на плечи, приподняли и сбросили под перила.

– Трогай!

– А вы придвиньтесь, господин поручик. Теплей будет...

– Подожди, Едоков. Я приподнялся.

– Плоом, поди-ка сюда! Эй!

Отставший с г взвода ефрейтор Плоом остановился.

– Где Алмазов?

– Алмазова, господин поручик, в роте уже нет. Убег Алмазов.

– Тогда Свечникова позови.

– И Свечникова нет. Никак нет!.. Говорят, замерз Свечников. Отстал и свалился... Так точно, господин поручик, под утро еще... С ним Огурцов был. Тот покрепче,- добрел все же. А Свечников...- много ль в нем силы! Один форс только!..

И Плоом отошел от саней.

Когда мы спускались с моста, головные сани уже вновь въезжали на холмик.

На подъеме холма, торча оглоблями во все стороны, длинными рядами стояли брошенные сани. Промеж саней, редкими вкрапинками, чернели трупы.

Ветер крепчал...

– Не за-е-з-жай!.. Дальше!..

В окнах халуп света не было. Неясно, сквозь тьму белели на воротах мелом нарисованные кресты.

– Меня, ребята, крестом не спужаешь! В одну-то хату я забег,непременно!
– рассказывал кому-то раненный в руку ефрейтор, соскочивший с соседних саней за нами.- Молока, думал, достану. Ка-а-кое молоко!.. Вошел я и спичку зажег,- темь по тему, дух спертый. На полу старик и баба лежат. Не дышат, мертвые, видно. А над ними дитя копошится... Ну, тиф, значит! Правильно!.. Э-эх, растуды их кровь душу-мать!..

И ефрейтор стал кружиться и подпрыгивать, ударяя о бедро здоровой рукой.

Лошади, вытянув шеи, дышали хрипло и коротко, как в летний зной собаки.

Через два дня, уже в Батайске, откуда 1-й Дроздовский полк вновь выступил на северо-восток, к Манычу, меня вместе с другими больными и ранеными погрузили на сани и повезли на Кущовку. Подпоручик Морозов с нами не поехал. Оба его ранения были не серьезны, и он остался при хозяйственной части.

– И правильно делает!
– прощался со мной поручик Ауэ.- В лазаретах тиф. Сдохнет. Ну, прощайте...

Я кивнул; ответить я не мог: меня вновь скрутило.

ХУТОР РОМАНОВСКИЙ

В вагоне IV класса - на полу, на скамейках и высоко под самым потолком, на полках для багажа - лежали больные

Я лежал также на полке. Было душно и жарко. Взбросив руки вверх, я водил ими по холодным крашеным доскам потолка. Доски были влажные.

"Воды бы!.."

В вагоне качалась тьма. Кто-то на полу шуршал соломой. Потом долго звякал ручкою ведра, воды в котором давно уже не было.

Против меня лежал бородатый ротмистр.

– Рас-рас-расшибу!
– кричал он, размахивая руками. Вот приподнялся.Рас-ш-шибу!
– и вдруг грохнулся вниз на пол.

Гудели колеса. За окном бежали огни Тихорецкой...

Санитарный поезд шел на Армавир.

Подо мной, на замерзшем окне брезжил свет одинокого фонаря. Поезд стоял.

– "Кавказская",- сказал кто-то и смолк.

В тишине стало слышно, как стонут тифозные - на полу, во всех углах, на скамейках и полках... Стон сливался, и мне уже казалось - стонет один человек, и стон этот то подымается под самый потолок, то вновь опускается, точно глухой гул волны за стеной каюты при качке парохода.

Я осторожно спускался на пол, цепляясь за доски ослабевшими пальцами.

– Братушка!.. Уж будь, братушка, снисходительным!.. И мне, братушка, коль сил хватит!
– просил молодой фейерверкер с нижней скамейки, протягивая мне пустую бутылку.- Запеклось... и нутром, братушка, сгораю... Да слышь ли, о, госпо...

На полу барахтался упавший с полки ротмистр.

Хватая меня за колени, тянулся ко мне поднятой вверх бородой:

– Ты!.. ты!.. ы!..

А стон в вагоне плавал и качался.