Чтение онлайн

Вдоль вагонов бежал снег, хлестал по ногам и трепал полы шинели. Над снегом валил мерзлый пар с паровозов.

– Веди! Веди в камыши! Спускайся!..

От классного вагона командира полка шла группа солдат.

– Веди! Веди его, серого!
– кричал штабс-капитан Карнаоппулло, подталкивая в спину какого-то рослого солдата в бурке - очевидно, казака. Другого, в круглой рыжей кубанке, прикладом по затылку гнал Свечников.

Темнело...

Высокий черный камыш грузно качался над снегом.

– Зима, а степь дышит!
– сказал кто-то рядом со мной. Потом вздохнул: - "Мчатся тучи, вьются тучи..." А помнишь, Игорь?..

И вдруг из-под камышей - вверх - рванулись три коротких выстрела...

* * *

– Да за что?

– Да честь не отдали!

На Свечникове была круглая рыжая кубанка. Он поставил винтовку в угол теплушки и сел, вытянув на полу ноги.

– Честь не отдали?.. Кому это?..

– Его превосходительству.

– Кому?..

– Его превосходительству генерал-майору Туркулу. Свечников распустил пояс. Прислонился к стене.

– Уж раз, думают, кубанцы, так добровольческому командованию и чести не нужно...- И, подобрав подбородок под ворот шинели, он солидно откашлялся. Кубанка - не по голове ему - съехала на самые уши.

– Свечников, закрой двери!

В теплушку врывался холодный воздух.

– Свечников, тебе говорю!

Но Свечников с пола не поднялся.

– Закрой-ка дверь!
– кивнул он головой Нартову.

– Встать!
– закричал я.- Встать, твою мать в клочья!

И, схватив Свечникова за плечо, я швырнул его к двери. Рыжая кубанка покатилась в угол. Звякнула, ударив штыком о печурку, упавшая на пол винтовка. И вдруг - "...чать!" - хриплым воем метнулось к нам из соседней теплушки. "Мол" - и опять: - "чать!.." "Молчать!" - Выстрел.

...Под вагоном клубился снег.

Мерзлый пар бил в лицо.

Я уже карабкался в теплушку ротного.

Вдрызг пьяный ротный сидел на полу. Его гимнастерка была расстегнута. Он размахивал наганом.

– За-ст-р-е-лю! Н-н-ни... ни шагу!

Над смятою буркой в углу теплушки стоял с шашкою в руке штабс-капитан Карнаоппулло. С его рассеченного лба капала кровь. Подпоручик Морозов стоял под другой стеною. В руке он держал пустую банку из-под консервов. Глаза его, обыкновенно голубые, серым, стальным огнем метались под свисающими бровями.

– Об-жаловать?
– кричал ротный.- Мол-чать!.. Да я тебя, твою мать, проучу, твою мать!.. В моей?.. в моей роте?.. жалобы?.. Р-р-р-разойтись, барбосы! И чтоб... к матери бурку! В барахло врастаешь, боевых цукать, грек синерылый?!

И, вдруг поднявшись, ротный всем телом качнулся вперед. Бурка из-под ног штабс-капитана полетела в открытую дверь.

– Благодарю вас, поручик!

Подпоручик Морозов бросил банку, вытянулся и отдал ротному честь.

* * *

– ...И на ком?.. На ком злобу сорвал?

Я провожал подпоручика Морозова в теплушку его взвода.

– На ком?.. подумайте?!

Подпоручик Морозов молчал. Устало водил глазами.

– Да ты рассуди только...

И вдруг я замолчал, вспомнив о Свечникове...

Вдоль теплушек бежал ветер. Мерзлый холодный пар ложился на крыши. По дороге в степи шли черные обозы. В небе плыли звезды. А меня вновь качало со стороны в сторону.

– По вагона-а-ам!..

Все так же спокойно плыли звезды. Я видел их сквозь щель неплотно задвинутых дверей, за которыми, сползая во мглу, гудели под ветром все те же степи.

Мне было и душно и холодно. "Опять заболел! Второй приступ... Тиф или малярия?"

– ...А поручик его банкой тогда... По мордальону... Тут капитан...смутно ловил я голос Нартова.

– ...И говорит мне, значит, вольнопер этот,- рассказывал в другом углу рядовой Зотов.- И говорит, значит... Садовник тогда бывает изменником, когда он продает настурции...

– Чего продает-то?

– Нас это, русских, Турции, значит...

– А ежели Германии?

– Дурак... Ведь про цветы это сказано!

– Про цве-ты-ы? Мудрёно чтой-то! А как, Зотов, насчет большевиков, нет ли случайно?..

– Насчет большевиков как будто и нету... ...Быстро, быстро плыли в темноте звезды. Меня уже не знобило. Скоро и колеса перестали гудеть...

Эх, в Таганроге,

Э-эх, в Таганроге,

В Таганроге,

Да в Таганроге

Да та-ам случи-и-лася-а беда .

Я открыл глаза.

Возле дымящейся печки сидел Зотов. Жалобно пел, закрыв глаза. Больше в теплушке никого не было.

– Зотов!

Зотов оборвал песню.

– В Таганроге мы, господин поручик. Ну как, полегчи-ло?.. А и здорово промаялись! Два дня ломало. Не встать, думали...

– А где взвод, Зотов?

– Взвод в городе, господин поручик, весь батальон там. Добра, говорят, поставлено! Я закрыл глаза.

Эх, та-ам уби-ли,

Эх, та-ам убили

* * *

– Разойтись.

Без винтовок, перегруженные скатками кожи, влезали в теплушку солдаты.

– Ну и кожа, ребята!

– Вот выйдем на Ростов - загоним... Там, говоря-ат, цена!..

– Цена, говорят?.. Не тебе в карман деньги, чухна! Не тронь! Да не тронь, говорю! Оставь!

– А в морду?!

Огурцов и обруселый эстонец, ефрейтор Плоом, вырывали добычу из рук друг у друга.

Под дверью теплушки стоял Алмазов. Я видел лишь его засыпанную снегом фуражку и над ней ржавый, убегающий вверх штык.

– Шлялась туда-сюда,- рассказывал Алмазов.- Как видно, нищенка, да малахольная к тому же... Ну, мы и прихватили... Идем, Свечкин, что ли!.. В третьем она сейчас. Здоровая, всех выдержит... Там уже и в затылок становятся... Ты как насчет этого, Свечкин? А?..

– Ладно, идем! Мы что, рыжие?..

...Когда, уже под вечер, наш эшелон вновь рвануло и, мерно покачиваясь и подпрыгивая, покатились по рельсам теплушки, я приподнялся на локтях и выглянул за дверь.

Под насыпью, прямо на снегу, там, где грудами валялись разбитые водочные бутылки, широко раскинув ноги, с жалкой улыбкой на лице, сидела дурочка-нищенка.

Ветер трепал ее разорванное платье. На непокрытую голову падал снег.

А из открытых дверей теплушки ротного со звоном летели все новые и новые бутылки.