Чтение онлайн

Завтра мы отходим за Кубань.

Прощай, Ксана.

А отчего ваша мать в Крыму?.."

За окном светало.

Вечером следующего дня санитарный поезд 1-го Сибирского хирургического отряда медленно отходил от Екатеринодара.

Не доходя до Кубани, перед самым мостом, он остановился. Я высунул из окна голову и долго глядел в темноту.

В три-четыре ряда к мосту тянулись обозы беженцев и войсковых частей. За ними, играя далекими огнями, молчал Екатеринодар. Над Екатеринодаром проходили низкие черные тучи. Они ползли на нас, все ближе и ближе,- а мне казалось, Екатеринодар под ними все глубже и глубже опускается вниз...

НОВОРОССИЙСК

Третий день бушевал над Новороссийском норд-ост.

Длинные, сине-черные волны на Главном рейде бежали вдоль берега, взбрасывая вверх оторванные от пристани бревна и доски. Бревна становились на дыбы и, ударяясь друг о друга, гремели, как далекие орудия. За рейдом море казалось белым. Морская даль гудела.

Мы вышли из вагона и пошли к горам, по направлению к цементному заводу.

Под стеной завода, укрывшись от ветра, длинноногие солдаты-англичане играли в футбол. Под голом, согнув голые колени, метался голкипер. За ним стояли офицеры. Покуривая трубки, они спокойно наблюдали за игрой.

– Нет! Пойдем к морю,- сказал я.- Там все же - свои...

На пристани, обступив караул из добровольцев, толпились кубанские и донские казаки.

– По приказанию генерала Ку-те-по-ва!
– кричал караульный начальник, офицер-корниловец, прикладом винтовки сдерживая наседающих на него казаков.

– Не хотели воевать? К матери теперь! К ма...

– Пусти, говорю, к пароходу! Генерал Сидорин, говорю...- кричал старый казак-гундоровец... Борода его трепалась под ветром. Шинель взлетела вверх. Под сапоги яркой, красной лентой бежали лампасы.

– Не пустишь? Пущать не ведено?
– все ближе и ближе подступал он к корниловцу.- Не пу-у-у-стишь?

Побросав на пристани седла, остальные донцы по-бабьи растерянно размахивали руками.

– Да разве не вместе сражались?!..

– Не одну, что ль, кровь проливали?!

– А на Касторной? Забыл?.. А под Луганском?..

– Подождите!
– грозил кулаком гундоровец, уже отступивший под ударом винтовки.- Подождите! Вот заявятся наши части... Заявятся вот с фронта!..

– Осади-и!..

А на рейде, пока еще на якорях, качались пароходы, уже нагруженные беженцами. В стороне от них, около нефтяных пристаней, окруженный миноносцами, неподвижно, точно вросший в воду, стоял английский броненосец "Император Индии". Дальше, почти на черте синего рейда и седого вспененного моря, дымил французский "Жан-Жак Руссо". Мимо него, ныряя, как легкая шлюпка, выходил в море наш маленький узконосый "Дон".

– Этот кого погрузил?
– спросил я идущего со мной поручика-алексеевца.

Алексеевец пожал плечами.

За мостом над железнодорожными путями подымалось солнце. Подымаясь, оно цеплялось за крыши вагонов. Вагоны на путях стояли бесконечными рядами. Паровозы первых поездов упирались в море. Последние поезда, как рассказывали вновь прибывающие беженцы, стояли под станцией Тоннельной.

– И всё новые и новые прут!
– еще утром сказал нам молодой ефрейтор сводно-партизанского отряда.- Так к вечеру, пожалуй, до Крымской дотянутся!..

Вдоль вагонов серою, унылой цепью медленно тянулись казаки, офицеры, солдаты и беженцы.

– Господа, а где сейчас противник?
– спросил группу офицеров мой сосед по вагону, раненный в голову капитан-артиллерист с бронепоезда "Князь Пожарский".

Ему никто не ответил. Цепь тянулась и тянулась дальше. На берегу она расползалась в обе стороны. Густой гул тысячи голосов уже доносился к нам с берега, заглушая тяжелые вздохи ворочающегося под ветром моря.

Солнце поднялось над мостом и остановилось.

– Не время ли?
– спросил капитан-артиллерист.

– Пожалуй!

Мы зашли за вагон и сели обедать. Ветер сюда не забегал. Он бежал над крышами, и над крышами швырял песок.

– А ну!
– И я встряхнул котелок.- Придвигайся! Камса была покрыта рыжими кристаллами соли. Горечь стягивала рот.

– Гадость какая! Черт!..- плевался капитан-артиллерист.- И хлеба ни крошки...

– Смотрите, господа!
– вдруг поднял голову поручик-алексеевец.- Ах, сволочь какая!..

В пяти шагах от нас, прислонясь к вагону соседнего состава, стоял английский солдат. Он держал в руках большой толстый ломоть белого хлеба, густо смазанный медом. Крутые челюсти англичанина мерно двигались.

– Харю как вздуло, ишь дьявол!..- а всё ему мало!

– Пирожное... скажу я вам!

– Не нашей жратве под стать!..

Англичанин повернул голову, улыбнулся, подошел и, заглянув в наш котелок, не торопясь опустил в карман руку.

Мы смотрели на него исподлобья.

А англичанин тем временем достал перочинный ножик, спокойно открыл его и, отрезав надкусанный край, протянул нам ломоть, вновь улыбнувшись. На его пальцы желтыми капельками стекал мед.

Мы как-то сразу опустили глаза, потом сразу встали и вошли в вагон.

Котелок за нами опрокинулся. Несколько рыбок покатились по песку.

К вечеру на следующий день мы сидели в вагоне. На верхней полке горел огарок. Стеарин капал на скамейку. Я ловил на рубахе вновь появившихся вшей и, задумавшись о чем-то, топил их в еще не застывшем стеарине.

Но вот в вагон вбежал поручик-алексеевец.

– Господа, в город фронтовики входят. Может быть, идут и наши полки. Господа, айда в город!

Мы побежали.

Наползая друг на друга, точно льдины на весенней реке, на Серебряковскую улицу въезжали подводы.

– Сво-ра-чи-ва-ай!..

– Да куда?.. Черт!
– кричал кто-то с крайней телеги.

– Сво-ра-чи...

Но телега уже опрокинулась. На нее, рванувшись вверх, налетела вторая.

– Эй, поручик!.. Поручик Зубов!..

Испуганная сестра, с двух сторон сдавленная тачанками, махала рукой.

– По-ру-чик Зу-бов!..

– Прыгайте, прыгайте!..

...Лошади хрипели. Мы стояли на панели, прижавшись к мокрым стенам.

В город входили не фронтовики. Это были обозы с офицерскими семьями, беженцами и дезертировавшими с фронта частями, обогнанные нами еще на мосту под Екатеринодаром.