Война номер четыре
Шрифт:
— Так вот просто оказались? — поразился Орсо. — Понимая, что выхода нет?
— Знаете, мы… по крайней мере, я так разъярился от всего этого, что даже не помышлял ни о сдаче, ни о смерти. У меня это не умещалось в голове: наша Саттина — в руках этих бандитов?! Я не мог поверить… и сейчас до конца не могу… — Бравый Треппи повесил голову. — Нас взяли числом — на борт высадилась, наверно, целая рота десантников. Ну а потом мы все оказались здесь, в колонне, и я увидел вас на телеге. Признаться, я надеялся, что вы успели покинуть город… Вас била лихорадка, и я укрыл вас своей шинелью.
— Спасибо… Но как же вы? Холод ведь собачий! Возьмите! — Орсо попытался стянуть с себя тёплую шинель, но Треппи его удержал:
— Не стоит. У меня есть шарф. — И с видом стоическим и гордым закутался в узкое гардемаринское кашне.
Часть 23, где не видят выхода и стремятся к дырке в заборе
Лагерь для пленных устроили уже на айсизской территории; Орсо довольно точно понял, где они находятся, увидев поутру озарённый восходом снежный пик Ореха-де-Гато — знаменитой горы в форме кошачьей головы. Значит, город, из которого доносится по утрам и вечерам тревожный колокольный звон, — это Селона. Плохо дело! Город крупный, военных здесь должно быть, как на собаке блох…
А в мире была весна, нежная, светлая, как всегда на севере, с жаркими днями и прохладными ночами, утопающими в запахе жасмина и пионов. Здесь, в долине между гор, было теплее, чем в Саттине, хотя дыхания моря уже не слышно. Днём упражнялись в мелодичных воплях пеночки и дрозды, ночью — первые соловьи, за оградой лагеря цвели и яростно пахли дикие гвоздики, а к вечеру откуда-то — может быть, из деревенских садиков — приносило ветром могучий, как морское течение, запах вербены. Если за стенами бараков ненадолго повисала тишина, бывал слышен грохот далёких горных обвалов — весной талые воды, текущие с вершин Ореха-де-Гато, подмывают осыпи, и путешествия по горам в это время полны неожиданных опасностей. Летучие мыши с наступлением сумерек носились над лагерем с тонким писком, и нередко часовой испуганно хватался за ружьё, когда перед самым лицом его хлопали чёрные бархатные крылья летучей бестии.
Лагерь с его неровной формой неправильной трапеции, с угрюмыми вышками часовых, серыми от времени бараками и щелястым забором из горбыля, с вечной вонью сточной канавы и унылой, одинаковой днём и ночью перекличкой часовых казался нелепой грязной кляксой на зелени травянистого склона у берега звонкой речонки, прыгающей по круглым пёстрым камням. Величественная Ореха-де-Гато, залихватски украшенная шапкой низких облаков, смотрела вниз, на долину речки, на лагерь и далёкий город, как на что-то лишнее, временное и обречённое исчезнуть под напором приближающихся летних гроз.
Лагерь был выстроен на месте заброшенной усадьбы. Бараки для пленных в лучшие свои дни были овинами, казарма — конюшней, нынешняя солдатская кухня — сараем для телег и упряжи, дровяной сарай — телятником, и только сточная канава от века, с самого своего создания была сточной канавой, да вышки построили только-только, на живую.
Без малого две тысячи заключённых умещались на совсем небольшом утоптанном, как плац, пространстве, ютились по двести-триста человек в бараках, спали прямо на земляном полу, на жиденьком слое соломы. Пока стояла тёплая весна, с этим можно было мириться, но что если застрять здесь до осени?.. Умываться пленным приходилось из бочки, в которую собиралась с крыши кухни дождевая вода, а если дождя не было несколько дней, бочка показывала дно, и умывания приходилось откладывать до лучших времён. Вода для питья хранилась в другой бочке, поменьше, и только по настоянию врача, оказавшегося среди пленных, узникам лагеря позволили каждый день мыть и чистить эту бочку, иначе не миновать распространения заразы. Другого источника воды в границах лагеря не было. Солдаты-охранники жили лишь немногим лучше: у них была баня, для которой приходилось возить воду с реки. Служба же у них была воистину собачья: охранять пленных вдали и от славных боёв (если кто-то ищет подобным образом славы), и от возможности продвижения по службе (если оно кого-то манит), неделями не видеть ничего, кроме лагеря да деревеньки, хотя до города рукой подать, — но увольнительных охране не полагалось, да и вообще казалось, что высокое начальство о лагере попросту забыло…
Особенных строгостей режима здесь не было: днём заключённые могли бродить где вздумается и делать что угодно, не разрешалось только подходить близко к забору. Но с закатом, когда над караулкой торжественно спускали красно-жёлтый айсизский флаг, всем полагалось уходить в бараки и не появляться снаружи до восхода. Конечно, всегда находились те, кому неймётся; ночью старались всё же не ходить — охрана могла и пальнуть, но днём кто-нибудь всё равно пытался заглянуть в щели между досками забора — желание естественное для тех, кто сидит взаперти. Если это замечали, охрана с понятным рвением запирала нарушителя до утра в дровяной сарай. Единственным минусом этого одиночного заключения (Орсо тоже побывал там однажды, просто из любопытства нарушив правила) было то, что обитателя сарая не кормили до утра; в остальном же, устроившись на поленнице, можно было неплохо отоспаться, не боясь разбудить своим движением соседа и не страдая от чужого храпа. Даже если в сарай запирали несколько человек разом, там всё равно было удобнее, чем в общем бараке. К тому же там не было ни клопов, ни крыс…
Среди пленных царило уныние, порой переходящее в безнадёжность, и только мрачное озлобление на айсизцев как-то поддерживало моральный дух. Человек двадцать умерли уже в лагере от нелеченных ран и осложнений от них, их зарыли, словно собак, за оградой лагеря, ничем не отметив это мрачное место. Орсо понял, что ему ещё повезло: чем бы ни выстрелил в него «брат Родджио», воспаление быстро сошло на нет, а полковой хирург айсизцев наскоро и грубо заштопал разрез, положившись в остальном на волю Творца. Шрам был ужасный: кривой, глубоко вгрызшийся в мышцы, стянутый как попало. Шили, как старый ботинок сшивают дратвой. Сама рана уже зажила, но сам рубец ныл и тянул непрерывно — видно, задеты были глубокие слои мышц. Орсо осторожно разминаллевую руку, чтобы неудачным резким движением не растревожить шов. Во всём остальном, как только отступила лихорадка, чувствовал он себя неплохо, только отощал и ослабел от голода — пока он валялся в лихорадке, его не кормили. Как-то раз ему удалось посмотреть на своё отражение в ведре с водой: обросший, небритый, худой, в грязной оборванной одежде, он смотрелся сильно старше своих лет и вообще как-то утратил благонадёжный облик. Разбойник, контрабандист, да и только! Впрочем, Родольфо тоже не был больше похож на юношу из хорошей семьи: модные аккуратно подстриженные бакенбарды и усики обросли и превратились в кудрявую густую бородищу, тоже прибавив владельцу лет. Теперь наследник Треппи всё время был похож на рассерженного терьера.
Хороший тёплый плащ, в котором Орсо был в день нападения на брата Родджио, у него, видимо, отобрали айсизцы, возможно, даже и присвоили… Но плащ было не так жаль, как пистолет! Без оружия он чувствовал себя непривычно и неуютно, словно… нет, не без одежды, как писали иногда в романах, а без зубов. Нечем укусить, когда придётся драться!
Мысли о драке не то чтобы посещали его — они попросту никуда не уходили. Надо было что-то предпринимать, но пока не родился ни один разумный план действий. Они довольно глубоко на айсизской территории, где теперь фронт и есть ли он — непонятно, под боком — город с солидным гарнизоном, а мимо него… куда? Эти невесёлые мысли он высказал Родольфо, предложив подумать, как быть дальше.
— А что мы можем? — горестно развёл руками саттинец. — Мы посреди чужой страны, без оружия, с пустыми карманами, кое-кто даже не одет и не обут, а кругом, как вы верно заметили, полно вражеских военных…
В сущности, Родольфо был прав. В первые же дни лагерной жизни стало ясно, что для тех, кого угораздило попасть в руки айсизскому десанту, война закончилась, толком не начавшись. Кроме военных, оказавших какое-никакое сопротивление при захвате города, в лагерь попали и множество гражданских, которые по какой-то причине показались подозрительными. Здесь были человек тридцать рабочих из доков и с патронного завода, лавочники, студенты, почтмейстер, коновал, два присяжных поверенных и одни адвокат, повар из приморского кабачка, трое врачей, дворник, десяток бедняков без определённых занятий, приказчик с портового склада, двое деревенских возчиков, не вовремя пригнавших в город возы с сеном, школьный учитель словесности, владелец магазина готового платья, лакей из городской усадьбы барона Козимо и даже кларнетист из оркестра оперы — его инструмент в чехле айсизцы приняли за ружьё. Не зря же стрелки называют свои карабины «кларнетами»… У многих захваченных десантом было при себе оружие — в Андзоле это в порядке вещей, но айсизцы считали опасным и подозрительным всякого вооружённого человека, и, надо сказать, не зря. Во время быстрого, но всё же не мгновенного захвата города им пришлось поучаствовать в коротком бою с обитателями доходного дома на улице Старых доков. Из оружия у них были на пятерых три пистолета и охотничье ружьё, весь этот грозный арсенал был применён по марширующим на улице десантникам (без особого, впрочем, успеха), после чего дом бы буквально взят штурмом, парадное крыльцо взорвали гранатой, убив привратника, а из пяти бойцов одного положили на месте, а остальных, избив до потери сознания, забросили в точно такую же телегу, как та, что везла Орсо, и отправили в лагерь. Теперь эти нечаянные герои, у которых только-только начали сходить на лицах и руках чёрные кровоподтёки, сами не могли точно объяснить, зачем сделали то, что сделали… «Уж такая меня злоба взяла», — туманно пояснил Орсо один из них, с трудом ворочая языком: айсизцы прикладом выбили ему три зуба.
Судя по разговорам пленных, «злоба взяла» не одного только жителя улицы Старых доков; озлобление, доходящее до ненависти, владело почти всеми обитателями лагеря. Первый испуг давно прошёл, стала ясная страшная правда: их город, их страна в руках врагов, и что стало причиной и поводом к войне — оставалось неясным. Какие-то смутные новости из столицы, смерть короля, потом ура-патриотические заявления министров в газетах, а потом внезапно получается, что саттинская эскадра была не готова отразить атаку! Как это вообще возможно?!
Этот вопрос Орсо постарался прояснить при первом удобном случае, расспросив нескольких матросов, найденных тут же в лагере. Матросы, в отчаянии ругаясь чёрными словами, рассказали, что за два дня до атаки экипажи неожиданно распустили в увольнительную, треть кораблей отправили на срочный текущий ремонт, а ещё примерно треть куда-то ушла. Куда? Они сами не знают, но команды на них были неполные. «Как будто какие-то изменники всё так устроили, чтобы взять нас тёпленькими!» — заключили моряки, страшно проклиная военного министра и всех придурков-адмиралов в придачу. Вспомнив, что на совещании у «брата Родджио» был один из братьев Гатти, Орсо был склонен согласиться с этим в высшей степени патриотическим выводом.