Чтение онлайн

– Но, Шоти...

– Что-нибудь не так?

– Напалм был запрещен за десять лет до конфликта в Пакистане. Что правительство сделало с огнеметами?

Он продолжал прилаживать ремни.
– Тебе нужны наплечники.
– Он отвернулся. Я подумал, что он не хочет отвечать, но он вернулся от джипа с наплечниками и сказал: - То же, что и с атомными бомбами, нервными газами, бактериологическим оружием, галлюциногенами и переносчиками инфекций. Положило на склад.
– Он остановил мой вопрос, прежде чем я смог его задать.
– Я знаю, они незаконны. Они потому и есть у нас, что у другой стороны они есть тоже. Позволить им знать - это гарантия. Так работают все соглашения.

– Но... я думал, что цель - запретить негуманное оружие.

– Нисколько. Просто предотвратить его использование. Всегда есть разница между тем, что говоришь, и тем, чего реально хочешь. Если достаточно умен, чтобы понять, чего реально хочешь, тогда легко понять, что надо говорить, чтобы получить это. Вот о чем все конференции.
– Он угрюмо помолчал.
– Я знаю. Я там был.

– Где?

Шоти хотел сказать что-то, но остановился.
– Ладно. Как-нибудь потом. Лучше ответь: что делает оружие негуманным?

– Э-э...
– Я задумался.

– Тогда спрошу полегче. Назови мне гуманное оружие.

– Ну... я тебя понял.

– Правильно. Такого нет. Как в Рождество - важен не подарок, а внимание.
– Он обошел меня и начал прилаживать наплечники под ремни.
– Оружие, Джим - помни об этом - подними руки - это средство остановить другого. Истинная цель - остановить его. Так называемое гуманное оружие просто останавливает человека без того, чтобы нанести ему непоправимый ущерб. Лучшее оружие можешь опустить руки - действует своим существованием, своей угрозой, и вообще не применяется. Враг останавливает себя сам.

Вот когда он не остановится, - он повернул меня, чтобы поправить ремни спереди, - тогда оружие становится негуманным, потому что его хотят использовать. А тогда наиболее эффективно то, которое убивает - потому что оно останавливает парня навсегда.
– Он встал на колени, подтягивая крепление на поясе. Хотя... много говорилось об увечьях...

– Э?
– Я не видел его глаза, и не понимал, шутит он или нет.

– ... но еще больше вопросов об оружии у тех, кто его применяет.
– Он снова выпрямился и постучал в пряжку на моей груди.
– Окей; это защелка быстрого отстегивания. Щелкнешь вверх и вся штука отпадает. Это когда тебе внезапно надо бежать, как черт. И лучше так и сделать. Через пять секунд он взрывается на кусочки. Порядок, теперь я подвешу тебе баллоны.

– Ты хотел сказать что-то о Московском договоре, - подсказал я.

– Нет.
– Он направился к джипу.

Я согнул руки. Упряжь была жесткой, но удобной. Шоти знал, что делает.

Он вернулся с баллонами. Они слегка плескались.
– Заполнены наполовину. Я не хочу, чтобы ты начал лесной пожар. Повернись.

Он подвешивал баллоны мне на спину и говорил: - Хочешь знать о договорах? Они позорны. Устроить фальшивые правила типа "я не стану использовать это, если ты не будешь применять то", может казаться цивилизованным, потому что уменьшает жестокость - но это не так. Это просто делает жестокость приемлемой на долгое время. Что вовсе не цивилизованно. Если мы находимся в ситуации, когда надо остановить другого парня, то давайте просто остановим его. Это более действенно. Вот тут, как ты чувствуешь?

Я попробовал равновесие: - О, прекрасно...

Он нахмурился.
– Нет. Нет баланса. Они слишком низко. Постой спокойно.
– Он снял баллоны со спины и начал переналаживать ремни упряжи.
– Этот факел, - сказал он, - этот факел - прекрасное оружие. Максимальная дистанция - шестьдесят метров. Восемьдесят с ускорителем. Ты становишься полностью независимой боевой единицей. Ты несешь свое горючее, выбираешь собственную цель, прицеливаешься и нажимаешь. Врр-у-уумм! Он может остановить навсегда человека - или червя. Он может остановить танк. Он может сжечь дот. Ничего не спасет от факела - кроме толстой брони или большой дистанции. Но он...
– он резко дернул ремень, - не гуманен. Ты нажимаешь крючок и человека перед тобой больше нет; только небольшой кусочек ада. Можно видеть как он чернеет, съеживается, а его кровь закипает под кожей. Можно почувствовать, как жарится его плоть. Иногда можно услышать крик, когда воздух взрывается в его легких.
– Он затянул ремень.
– И это хорошо, Джим, это очень хорошо. Ты должен ощущать правоту того, что делаешь. Если ты идешь убивать, то должен делать это лично, чтобы ощутить, что делаешь. Это и есть цивилизованный способ.
– Он подтолкнул меня.
– Этот факел не гуманный, но он цивилизованный.

Во рту было сухо. Я попытался произнести: Цивилизованный?...

– Он остановит их, нет? Стой спокойно, я снова прилажу баллоны. Оружие должно позволять тебе спокойно спать по ночам. Если не так, то что-то неладно с войной.

Он поймал меня неподготовленным. Я почти шатался. Я закостенел под весом. Но он был прав. Равновесие улучшилось.

Видимо, он заметил выражение моего лица.
– Джим, на войне нет вежливости. Особенно на этой. У нас нет времени на справедливость. Факел сожжет кторра как пух, только это имеет значение - черви не дают второго шанса. Они летят на тебя на добрых шестидесяти пяти километров в час - двести двадцать пять килограммов разъяренного червя. А на рабочем конце - сплошные зубы. Все красное - сожги. Таков постоянный приказ. Нельзя ждать разрешения.

– Ладно, не буду.

Он посмотрел мне прямо в глаза и коротко кивнул; его выражение было жестким.
– Еще одно. Не медли, даже если можешь задеть человека. Не медли, даже если думаешь, что можешь спасти его - не можешь. Если кторр начал жрать, нет способа остановить его. Он не может остановиться. Даже если захочет. Сожги обоих, Джим. И сожги быстро. Он поблагодарил бы тебя за это, если бы смог.
– Он изучал мое лицо.
– Ты сможешь это запомнить?

– Попробую.

– Это как с девочкой. Лучшее, что можно сделать.

Я кивнул и поправил на плечах огнемет. Мне это не нравилось, я, наверное, не смогу. Слишком тяжко.
– Окей, - сказал мой рот. Покажи мне, как он работает.

6

Разведка подтвердила, что в долине только три червя, как предполагал Дюк, и они чем-то очень заняты. Когда Ларри доложил, Дюк нахмурился. Он не любил, когда черви были так активны - они становились голодными.

Доктор Обама заказала снимки со спутника и "USAF ROCKY MOUNTAIN EYEBALL" прислал нам целую серию во всех зонах спектра: двадцатичетырехчасовое обозрение долины и прилегающих районов. Кадры начали приходить через час после запроса доктора Обама.

Все мы изучали их, в частности инфракрасные, но они мало дополнили к тому, что уже было известно.

– Смотри сюда, - сказал Ларри, - вот иглу.
– Это было яркое красное пятно; снимок был раскрашен в искусственные цвета, показывающие источники тепла.
– Внутри что-то очень горячее. Они могут быть большими.

– И очень активными, - проворчал Дюк.
– Тепла слишком много.
– Он толкнул Шоти.
– Ты что думаешь? На какую массу мы смотрим?

Шоти пожал плечами.
– Трудно сказать. По меньшей мере три тонны. Может, больше. Инфракрасное разрешение неважное. Длина волны велика.

– Ага, - сказал Дюк.
– Я думаю решить так: мы возьмем три команды.

Мы вышли перед рассветом. Кторрам не нравится прямой солнечный свет, мы решили ехать все утро и захватить их в наиболее жаркую часть дня, когда они самые вялые. Как мы надеялись.

Нас было двенадцать. Четверо с факелами, трое с гранатами и двое с ракетометами. И три водителя джипов, вооруженных винтовками АМ-280 с лазерным прицелом. 280-ая была без отдачи и могла выстреливать двадцать три сотни пуль в минуту. Легкое нажатие на крючок посылало примерно пятьдесят пуль в кружок в семь сантиметров туда, где касался луч прицела. Можно было стрелять с бедра и использовать как прожектор. 280-ая могла проесть дыры в кирпичной стене - это позволяла высокая плотность огня. Если какое-то оружие могло остановить кторра, то должно быть 280.