Чтение онлайн

Я подтянулся на локтях, и мою спину пронзила такая острая режущая боль, что я чуть не потерял сознание. Сломанная пластина корсета впилась глубже, а ещё я почувствовал во рту солёный привкус крови.

Каждый сантиметр был для меня пыткой. Мои ослабевшие от шока и потери крови рук дрожали, а бесполезные ноги волочились сзади, как два мешка с требухой, и цеплялись за камни и кости. Я скрипел зубами так, что, казалось, вот-вот раскрошу их в пыль, а моё дыхание превратилось в хриплый булькающий стон. Я полз по острым осколкам костей, которые рвали мою одежду и царапали кожу, отчего по земле за мной тянулся грязный кровавый след.

Я полз к своей последней загадке.

Куча костей встретила меня густой и сладковатой вонью, от которой запершило в горле. Я разгребал их руками, отталкивая в сторону пожелтевшие черепа и рёбра. Пальцы наткнулись на что-то скользкое и холодное — это был истлевший остаток чьей-то плоти. Меня вырвало, но из желудка вышло лишь немного горькой желчи.

И вот я добрался.

Я замер, тяжело дыша, и уставился на него.

Он лежал в самом центре кучи из костей, на обломке человеческого таза — небольшой иссиня-чёрный куб неправильной асимметричной формы. Куб, о котором слагали легенды, был не просто чёрным, он был цвета пустоты между галактиками. Он не отражал свет, а пожирал его. Края куба были то неестественно-чёткими, то слегка смазанными, словно он вибрировал на грани нескольких измерений. И этот удивительный предмет пульсировал. Эта чёрная, втягивающая в себя пульсация гипнотизировала, притягивая к себе взгляд.

Я протянул свою дрожащую руку к кубу и остановил её в сантиметре от его поверхности. Странный предмет не излучал ни тепла, ни холода. Он вообще ничего не излучал, а был просто… дырой. Информационной чёрной дырой.

Что это такое? Оружие? А может, это такая ловушка? Что за странный последний подарок от этой проклятой Аномалии? А вдруг, если я его коснусь, он просто аннигилирует меня? Или сведёт с ума?

А какая, к чёрту, разница?

Выбор у меня был простой: я могу умирать здесь медленно и мучительно, лёжа в собственном дерьме и крови, или умереть прямо сейчас, быстро и, возможно, интересно, попытавшись коснуться чего-то совершенно удивительного и невозможного в прошлом моём мире.

Я программист, и сейчас я столкнулся с фатальной ошибкой. А в этом случае всегда надо жать «Enter», даже если ты не знаешь, что за этим последует.

Я сделал глубокий хриплый вдох. И коснулся куба.

Как только подушечка моего пальца коснулась его холодной мёртвой глади, мир вновь изменился.

Вопреки моему ожиданию не было ни вспышки, ни звука, ни удара, зато случилось нечто похуже. В тот самый миг, когда состоялся контакт, твёрдая структура артефакта исчезла, и он превратился в жидкую, словно живую, тьму, которая с жадностью голодного хищника впилась в мой палец.

И всё же это была никакая не жидкость, а рой микроскопических жаждущих машин. Я почувствовал не жар и не холод, а пронзающее тело, вибрирующее вторжение. Тьма не растеклась по моей коже, а прожгла её насквозь, как кислота, и хлынула прямо в мою кровеносную систему.

Боль была невыносимой. Её невозможно было назвать физической, она была какой-то фундаментальной, словно чужеродный вирус, проникший в меня, на клеточном уровне переписывал саму мою сущность. Я открыл было рот, чтобы закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый, булькающий стон. Потом я попытался отдёрнуть руку, но было уже поздно. Куб (то есть то, чем он теперь был) уже стал частью меня. Я с ужасом смотрел, как по моей руке, от пальцев к плечу, с нечеловеческой скоростью расползается сложный чёрный узор, который был похож на гибрид обугленных вен и футуристической печатной платы. Эта зараза двигалась под моей кожей, я чувствовал, что она несётся по моим артериям к двум главным целям, к главным органам — сердцу и мозгу, а по пути переписывает мой биологический код.

Вот здесь то и начался сущий ад.

Физическая боль, какой бы чудовищной она ни была, померкла, когда вторжение достигло моего сознания. Мой разум, мое последнее убежище, мой единственный инструмент был взломан, и взломан грубо и безжалостно, с наглостью системного администратора, который получил полный доступ к корневому каталогу.

В мою черепную коробку хлынул информационный поток.

Это были не знания в человеческом их понимании, а чистые, нефильтрованные данные — миллиарды терабайт информации. Сжатые до состояния сингулярности, они распаковывались прямо в моих нейронах. Однако я не видел никаких образов, вместо них я видел их исходный код и математические формулы, описывающие структуру пространства-времени. Ещё я видел схемы устройств, которые противоречили всем известным мне законам физики и звёздные карты галактик, которых не было на астрономических картах моего старого мира. Я даже видел биологические коды рас, что заставило бы старину Дарвина повеситься на собственной бороде от отчаяния.

Моя собственная личность и мои воспоминания о прошлой жизни: работа в НИИ, запах озона от работающей аппаратуры, лицо матери, первый поцелуй — все они сейчас казались крошечным утлым суденышком, маленькой точкой в бушующем океане чужого, абсолютно нечеловеческого знания. Я чувствовал, как моё «я» буквально растворяется под этим чудовищным напором. Моя душа проходила принудительную дефрагментацию.

Моё тело лежало на холодном полу пещеры и билось в конвульсиях. Я больше не мог контролировать его. Теперь оно было лишь аппаратной оболочкой, на которую устанавливали новую, чужеродную операционную систему. Я видел, как чёрные узоры добрались до моей груди и начали оплетать сердце, заставляя его биться в судорожном ритме. Я чувствовал, что они ползут по шее и подбираются к основанию черепа.

Неизвестными был достигнут последний рубеж обороны. Firewall моего сознания.

Он был взломан с лёгкостью, с которой взламывают дешёвый пароль.

В мою память вломились, и все мои чувства и помыслы — мои страхи и радости, каждая подлая мысль или, наоборот, мои благородные устремления — начали превращаться в сухие строчки кода, файлы аккуратно раскладывались по папкам, а я никак не мог повлиять на этот процесс. Мою память тщательно каталогизировали и индексировали. Где-то на самом краю моего сознания всплыла мысль: «Вот что происходит: меня не убивают, меня превращают в базу данных». Это была самая страшная и самая унизительная форма насилия, которую только можно себе представить, и сейчас это происходит именно со мной.

Мир перед моими глазами начал постепенно меркнуть. Он постепенно затягивался чёрной пеленой ползущих по венам частиц. Последней моей связной мыслью, последним обломком моего исчезающего «я» была, как ни странно, не мольба и не проклятие, а сухая констатация факта от программиста, который наблюдает за форматированием своего собственного жёсткого диска: «Так вот как это заканчивается. Меня не убивают. Меня… удаляют».

Перед тем, как тьма поглотила меня, я увидел облако пыли. Это медведь пробил подходящий по размерам проход и с громким рёвом полез в мою сторону.

«Аварийный протокол. Использование резервного источника питания».

«Приоритетная цель: защита носителя».

Я провалился во тьму, которая вовсе не была пустой и была наполнена беззвучным цифровым воплем миллиардов байт, что буквально издевались над моими нейронами. Вся моя жизнь, всё, что я представлял из себя, как личность (начиная от детских воспоминаний о запахе бабушкиных пирогов и заканчивая сложными формулами из моей инженерной жизни) — всё это теперь походило на текстовый файл древнейшего формата, который совершенно напрасно пытаются открыть в новейшем графическом редакторе. Система попросту не понимала его ценности и видела в нём лишь бессмысленный набор символов, который нужно было отформатировать, чтобы освободить место.

Моё сознание неотвратимо распадалось, а это значит, что я был уже на грани окончательного стирания. Но вдруг прямо у меня в глазах вспыхнула новая строка, и я прочитал её холодные и безжалостные, как скальпель хирурга, слова:

` ОБНАРУЖЕНА ВНЕШНЯЯ УГРОЗА. `

` ПРОТОКОЛ АССИМИЛЯЦИИ ПРИОСТАНОВЛЕН. `

` АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА «ЦИТАДЕЛЬ». `

Я хоть и не знал причину возникновения этих строк, но суть слов мне была ясна. Это был системный вызов, прерывание основного процесса. И причиной этого прерывания была ревущая и скрежещущая когтями смерть, которая в шкуре медведя вламывалась в моё последнее убежище.