Чтение онлайн

Яростное, но бессильное «Нет!» взорвалось у меня в голове. Я не хотел так! Я не согласен!

Тяжело дыша, я снова откинулся на подушку. Моё сердце колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. Так, необходимо успокоиться и подумать. Любая система имеет уязвимости, любой код можно взломать, а любую ошибку можно исправить.

Уставившись в тёмный потолок, я с грустью подумал о том, что впервые в своей жизни (как в прошлой, привычной для меня, так и в настоящей, совершенно странной и ещё такой недолгой) я столкнулся с проблемой, у которой, казалось, не было решения. Потому что это была не программная ошибка, а фатальное повреждение железа. А такое не лечится патчами и обновлениями. Такое выбрасывают на свалку.

Дверь в каюту скрипнула, прервав мой внутренний анализ, и я повернул голову, чтобы посмотреть, кто ко мне пожаловал.

В открывшуюся дверь вошёл мой новый отец, Андрей Ильич. Выглядел он неважно и, казалось, что постарел лет на десять. Видимо, прошло уже несколько дней, которые я провёл в беспамятстве, а он, наоборот, не смыкал глаз. Его широкие плечи, обычно гордо расправленные, сейчас ссутулились, а лицо, которое в бою было волевым и яростным, превратилось в серую помятую маску. Воспалённые от постоянного недосыпа глаза смотрели исподлобья, и в них была такая вселенская усталость, что, казалось, одно неверное движение или ещё одна стрессовая ситуация, и бывалый воздухоплаватель не выдержит напряжения и обессиленно упадёт на пол.

Вслед за отцом, едва не толкая его локтями, в каюту вошёл ещё один человек. Это был корабельный лекарь — угрюмый мужик лет пятидесяти с седой щетиной, пропахший дешёвым табаком и спиртом, причем спиртом не медицинским. Его взгляд был таким же уставшим, как у отца, но в нем не было скорби. Наверняка он испытывал лишь профессиональную досаду механика, которого вызвали оживить сломанный и совершенно безнадёжный агрегат.

— Док, что скажешь? — хрипло спросил Андрей Ильич. В его голосе звучала надежда. Отчаянная, совершенно иррациональная надежда на чудо, в которое он сам уже не верил, но заставлял себя верить ради меня.

Лекарь проигнорировал вопрос и подошёл к койке, бросил на стоящий рядом табурет свой засаленный саквояж и посмотрел на меня. По его взгляду я понял, что для него моя тушка является всего лишь объектом исследования.

— Руками-пальцами шевелить можешь? — буркнул он.

Я сжал и разжал кулаки, тем самым отвечая на его вопрос.

— Хорошо. Так, голову тоже можешь поворачивать, а значит, шея цела. Уже неплохо.

Лекарь откинул одеяло и обнажил мои бесполезные и как будто мёртвые ноги. Затем достал из саквояжа длинную тонкую иглу. Я посмотрел на неё без страха, а с холодным любопытством, что было мною расценено как запуск диагностического теста с внешнего носителя.

— Сейчас буду колоть. Говори, если что-то почувствуешь, — распорядился он и, не дожидаясь моего согласия, ткнул иглой в бедро.

Я видел, как игла входит в кожу. Видел, как на коже остается крошечная красная точка. Но я ничего не чувствовал. Абсолютно ничего.

— Ну? — нетерпеливо спросил лекарь.

— Ничего, — мой голос прозвучал глухо и чуждо.

Лекарь хмыкнул и уколол снова, на этот раз игла проткнула икру. Потом стопу… С каждым новым уколом и отсутствием на него реакции надежда в глазах отца гасла, словно догорающая свеча на ветру. Он смотрел на эту процедуру, как на пытку, в то время как для меня этот тест лишь послужил подтверждением уже полученных данных. Закончив проверку, медик вытер иглу о штанину и убрал её обратно в саквояж, а затем выпрямился и тяжело вздохнул, собираясь с духом. Его взгляд был обращён не ко мне, а к отцу, так как выносил он приговор не пациенту, а его семье.

— Андрей Ильич… Чудес не бывает, — тихо, но отчетливо произнес корабельный врач.

И вот они, зазвучали молоты.

Первый удар.

— Поясничные позвонки… они раздроблены в крошку. Таковы последствия пылевого взрыва, так как таковой не рвёт на части, а дробит. Как результат — каша из костей.

Отец, услышал вердикт и качнулся, словно от удара, но устоял на ногах.

Второй удар. Ещё тяжелее.

— Нервный ствол позвоночника… он перебит. Совсем. Как топором канат перерубили. Ладно бы ещё просто повреждения какие были или зажат был, тогда другое дело. В его же случае шансов на восстановление просто нет.

Я увидел, что отец вцепился в край стола с такой силой, что побелели пальцы. Он всё ещё держался.

И третий, последний удар. Контрольный.

— Ходить ты, парень, больше не будешь.

Лекарь сделал паузу, давая словам впитаться в тишину каюты, а затем добавил с безжалостной окончательностью:

— Никогда.

Наступила тишина. Густая и тягучая, она вытесняла собой громкий гул двигателей и монотонный скрип дирижабля. Я услышал, как в этой гнетущей и тяжёлой, как свинец, тишине раздался тихий звук, как будто сдулся воздушный шарик — это Андрей Ильич горько выдохнул, будто прощаясь с несбывшимися надеждами. Он медленно, как-то очень по-стариковски, сел на стул, склонив голову на сложенные руки. Ни единого слова не слетело с его губ, только широкая спина содрогнулась в безмолвном крике один раз, потом другой.

Видя убитого горем своего отца, я впервые почувствовал не только свою, но и чужую боль. И она, эта чужая боль, ощущалась гораздо острее, чем собственная. Наверное, потому, что моя трагедия была всего лишь странным техническим сбоем или простой системной ошибкой, а его трагедия была крушением целого мира. Пусть его собственного мира, а не всего, но эта боль (мне так казалось) была далека от моей. Я смотрел на этого сломленного горем мужчину, и мой привыкший к аналитике ум впервые столкнулся с переменной, которую не мог просчитать. Этой переменной было чувство вины. Осознание того, что именно я являюсь причиной его боли и его проклятием, было невыносимым.

— Пролежни будут, — буднично нарушил тишину лекарь, снова натянув на себя личину прагматичного ремесленника. — Необходимо будет переворачивать лежачего каждые два часа и протирать камфорным спиртом, иначе сгниёт заживо. Я объясню твоим матросам, как ухаживать за лежачим больным.

Он похлопал отца по плечу, но тот даже не отреагировал. Без всякого сочувствия медик взглянул на меня ещё раз, подхватил свой саквояж и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём. Я — калека, запертый в бесполезном куске мяса. И он — отец, потерявший сына, хотя тот все ещё дышал.

Андрей Ильич поднял голову. По его щекам текли слёзы, которые он даже не пытался вытереть. Он посмотрел на мои ноги, а потом на меня, и в его взгляде было такое отчаяние, что мне захотелось закрыть глаза, лишь бы не видеть этого.

— Кирилл… сынок… — прошептал он, и этот шёпот казался страшнее любого крика.

Отец подошёл к койке и опустился на колени рядом со мной. Его большая рука — грубая, мозолистая рука капитана и воина — осторожно коснулась моей бесчувственной ноги и медленно и ласкова сжала.

Мы оба понимали, что вердикт уже вынесен и обжалованию не подлежит.

Все последующие дни слились для меня в одну бесконечную серую череду монотонных часов. Я погрузился в бесконечный цикл унизительных процедур и беспросветной тоски. Время будто потеряло свою линейность, а мой мир опять сузился до трёх параметров, и на этот раз они немногим отличались от предыдущих: пространство каюты, запах лекарств и скрип койки. Ко всему из этого я уже начал постепенно привыкать.