Чтение онлайн

– Рас-пи-санье, рас-пи-санье, рас-пи-санье...

Хор стал общим.

– Громче!
– раздался голос того, кого я ненавидел: голос Лу.
– Кричите!

Тут же крик превратился в оглушительный рев:

– Рас-пи-санье, рас-пи-санье, рас-пи-санье...

Учителя осторожно ретировались, закрыв за собой двери учительской. Когда пятиклассники прошли возле угла, где Теобальдо с лотка торговал фруктами, Лу сказал что-то, чего мы не услышали. Судя по его жестам, он нас подбадривал. "Свинья", - подумалось мне.

Крики нарастали. Но ни чеканность марша, ни ритмичность выкриков не помогали скрыть наш страх. Ожидание было тоскливым. Почему он медлит и не выходит? Все еще прикидываясь бесстрашными, мы повторяли наше слово, но некоторые уже начали переглядываться, и время от времени слышались резкие натужные смешки. "Ты не должен ни о чем думать, - говорил я себе.
– Не сейчас". Кричать стало тяжело: я охрип, и у меня жгло в горле. Вдруг, почти непроизвольно, я посмотрел на небо: проследил за ястребом, который мягко планировал над школой, под синим сводом, ясным и глубоким, освещенным с одной стороны желтым, словно веснушка, диском. Я быстро опустил голову.

Маленький, с синеватым лицом, Ферруфино появился в конце коридора, ведущего в прогулочный двор. Его коротенькие шажки вперевалку, словно утиные, нарушили тишину, которая внезапно, к моему удивлению, воцарилась. (Дверь учительской открывается, высовывается маленькое смешное лицо: Эстрада хочет пошпионить за нами, видит директора в нескольких шагах, мгновенно убирается, закрывает дверь своей детской ручкой.) Ферруфино стоит напротив нас, пробегает вытаращенными глазами по группам онемевших учеников. Ряды смешались: одни сбежали в туалет, другие в отчаянии окружили прилавок Теобальдо. Хавьер, Райгада, Леон и я стояли неподвижно.

– Не бойтесь, - сказал я, но никто меня не услышал, потому что одновременно со мной директор произнес:

– Дайте звонок, Гайардо.

Снова построились в ряды, на этот раз не спеша. Жара пока еще была терпимой, но мы уже страдали от какой-то сонливости, некоей разновидности скуки.

– Они устали, - пробормотал Хавьер.
– Это плохо.
– И злобно предупредил: - Не поддавайтесь на разговоры!

Остальные передали его предостережение по рядам.

– Нет, - сказал я.
– Подожди. Они рассвирепеют, как звери, лишь только Ферруфино заговорит.

Прошло несколько секунд тишины, подозрительно тяжелой, прежде чем мы один за другим подняли взгляд на этого человечка в сером. Он спокойно стоял, сложив руки на животе, сдвинув ноги.

– Я не хочу знать, кто затеял этот балаган, - произнес он.

Настоящий актер: размеренное, мягкое звучание голоса, почти сердечные слова, монументальная поза - все было тщательно продумано. Должно быть, он тренировался наедине у себя в кабинете.

– Подобные поступки - позор для вас, для школы и для меня. Я был очень терпелив, слышите, слишком терпелив с зачинщиком этих беспорядков, но он переступил черту...

Я или Лу? Огненный язык, жадный и бесконечный, лизал мою спину, горло, щеки, пока глаза всей Средней школы блуждали, отыскивая меня. Смотрел ли на меня Лу? Завидовал ли мне? Смотрели ли на меня койоты? Кто-то сзади дважды похлопал меня ладонью по руке, чтобы подбодрить. Директор долго говорил о Боге, дисциплине и высших духовных ценностях. Он сказал, что двери дирекции всегда открыты, что настоящие смельчаки должны показать свое лицо.

– Показать свое лицо, - повторил он, теперь уже властно, - то есть говорить в глаза, говорить со мной.

– Не будь дураком!
– сразу же сказал я.
– Не будь дураком!

Но Райгада уже поднял руку и одновременно сделал шаг влево, покидая строй. Удовлетворенная улыбка скользнула по губам Ферруфино и тут же исчезла.

– Слушаю тебя, Райгада...
– сказал он.

По мере того как тот говорил, слова придавали ему силы. Он даже один раз драматически вскинул руки. Заверил, что мы не плохие и что мы любим школу и наших учителей; напомнил, что молодежь импульсивна. От имени всех он попросил прощения. Затем начал заикаться, но продолжил:

– Мы просим вас, сеньор директор, вывесить расписание экзаменов, как в прошлые года...
– И испуганно смолк.

– Запишите, Гайардо, - сказал Ферруфино.
– На следующей неделе учащийся Райгада будет ежедневно заниматься до девяти вечера.
– Он сделал паузу.
– В кондуите укажите причину: за бунт против педагогических мероприятий.

– Сеньор директор...
– Райгада сделался мертвенно-бледным.

– По-моему, справедливо, - прошептал Хавьер.
– Вот баран.

II

Луч солнца пробирался ко мне через грязное слуховое окно и ласкал глаза и лоб, наполняя меня спокойствием. Однако сердце билось учащенно и временами замирало. Оставалось полчаса до выхода; нетерпение ребят немного улеглось. Выступят ли они после всего этого?

– Садитесь, Монтес, - сказал учитель Самбрано.
– Вы осел.

– Никто не сомневается в этом, - подтвердил Хавьер сбоку от меня.
– Он осел.

Дошел ли приказ до всех классов? Я не хотел снова терзаться мрачными предположениями, но постоянно видел Лу в нескольких метрах от своей парты и испытывал тревогу и сомнение, потому что знал, что в сущности решается вопрос не расписания экзаменов и даже не вопрос чести, - речь идет о личной мести. Как пренебречь этой счастливой возможностью напасть на врага, потерявшего бдительность?

– Возьми, - произнес кто-то рядом со мной.
– Это от Лу.

"Согласен возглавить командование вместе с тобой и Райгадой". Лу поставил подпись дважды. Между его автографами, как маленькая клякса, стоял выведенный блестящими чернилами знак, который мы все уважали: заглавная буква "К", заключенная в черный кружок*. Я посмотрел на Лу: у него были узкие лоб и губы, миндалевидные глаза, впалые щеки и выдающаяся вперед мощная челюсть. Он серьезно смотрел на меня: возможно, думал, что ситуация требует от него быть миролюбивым.

* Заглавная буква "К", заключенная в черный кружок - так, по-видимому, обозначалась принадлежность к кружку койотов. (Здесь и далее Комментарии К. Корконосенко.)

На той же самой бумажке я ответил: "Вместе с Хавьером". Он прочитал, не меняя выражения лица, и утвердительно кивнул головой.

– Хавьер, - сказал я.

– Я знаю, - ответил он.
– Хорошо. Мало ему не покажется.

Директору или Лу? Я спрашивал себя об этом, но меня отвлек свист, который был сигналом к выходу. Одновременно с ним над нашими головами поднялся крик, смешавшийся с шумом передвигаемых парт. Кто-то (может быть, Кордова?) свистел громко, словно нарочито.