Чтение онлайн

Газета слева датирована днем моего похищения. На ней моя последняя фотография. Несколько месяцев назад Картер взял меня с собой на ночную прогулку по побережью. На этой фотографии мы стоим на обрыве. Мои волосы развеваются на ветру, и я улыбаюсь.

«СТУДЕНТКА МЕДЕЦИНСКОГО КОЛЛЕДЖА ПОХИЩЕНА В РЕЗУЛЬТАТЕ УЖАСАЮЩЕГО ВТОРЖЕНИЯ В ДОМ», — гласит заголовок. Я перехожу к статье и читаю о том, как Картер бросил все попытки открыть дверь спальни, поскольку понял, что со связанными руками и ногами ничего не сможет сделать. Он все кричал и кричал, пока его не услышали соседи — те самые, до которых я пыталась доораться во время похищения, — когда один из них вышел на улицу за утренней газетой.

Официальные власти отчаянно продолжали поиски.

Меня считали жертвой Ночного грабителя. Помню, в тот вечер я слышала о нем в новостях, но, несмотря на минутное гнетущее чувство, которое возникает у всех при известии о разгуливающем на свободе преступнике, я не придала этому особого значения. Честно говоря, в новостях упоминалось не только о нем. Несмотря на солнечную погоду, красивые дома и воспитанных соседей, район Сакраменто уже некоторое время подвергается нападению грабителей.

Я мало что знала о его преступлениях, но в статье подробно о них рассказывалось. А именно о схеме, которой, по их мнению, придерживался Ночной грабитель. Что он, возможно, долгие годы рыскал по десяткам, если не сотням домов, обшаривал их, крал у тамошних домовладельцев какие-то безделушки, подглядывал за ними в окна, и в конце концов, около года назад перешел к нападениям. К грабежам. Это открытое хищение чужого имущества, которое происходит с применением насильственных действий. Для этого требуется дерзость, которая имеется не у всех преступников. Большинству из них просто хочется заполучить ваше добро и, по возможности, избежать столкновения с вами. А грабёж влечет за собой трудности.

Меня коробит от отъявленного зверства его преступлений. Я злюсь на себя за то, что позволяю себе каким-либо образом наслаждаться этим монстром.

Из-за него мы боимся ночи. Он — настоящее чудовище, которого дети воображают в шкафу или под кроватью. При мысли о том, как я нашла способ чувствовать себя с этим мужчиной в некоторой степени комфортно, у меня по спине пробегает дрожь.

Словно ножом по сердцу, в статье говорится, что он никогда не совершал похищений, предпочитал бесследно исчезать, благодаря чему стал практически неуловимым для полиции. Возможно, если бы я ничего не сказала, незнакомец бы сбежал. Возможно, я сама создала себе проблему. Но у меня не было выбора. Он схватил Джонни. Я в отчаянии отшвырнула газету, чувствуя отвращение и злость к смой себе. Будь я повнимательнее, то, наверное, заметила бы, что кто-то вломился в дом. Если бы я просто закричала на весь дом, когда грабитель направил мне в глаза луч от фонарика, то возможно, он испугался бы и свалил. Я подчинилась ему и связала Картера. У меня было очень много возможностей поступить по-другому.

Я беру следующую газету и смотрю на дату ее выхода. Если это сегодняшний номер, то прошло чуть больше четырех недель. Не могу поверить, что прошел уже месяц. Но в этом есть проблеск надежды — прошел месяц, а я все еще жива. Я справлюсь. На этот раз заголовок газеты посвящен какой-то политической гонке. Я листаю страницы, чтобы найти множество статей обо мне и о том, как мир перевернулся с ног на голову, чтобы меня найти. Мне приходится несколько раз прошерстить всю газету, чтобы, наконец, отыскать короткую заметку.

«В ДЕЛЕ О ПРОПАВШЕЙ СТУДЕНТКЕ МЕДИЦИНСКОГО КОЛЛЕДЖА ИЗ САКРАМЕНТО НИКАКИХ НОВЫХ ЗАЦЕПОК»

Шериф Хантер-Риджфилд из департамента округа Сакраменто утверждает, что полиция по-прежнему активно трудится, так сказать «за кадром», но перешла от масштабных поисков к традиционным методам работы с уликами с места происшествия и показаниями свидетелей, чтобы сделать поиски более целенаправленными. Похоже, это означает «мы не имеем ни малейшего понятия». Простите, если это прозвучит цинично.

Помимо этой информации, в статье не так уж много новостей. Вообще-то, она о том, как Ночной грабитель в очередной раз поставил копов в тупик, и полиция считает, что со дня моего похищения он не совершал преступлений, но известно, что у него бывают периоды затишья, поэтому многое остается неясным. Однако от одного обстоятельства у меня замирает сердце.

«На вопрос, как ей кажется, жива ли еще ее дочь, мать Риверс призналась, что они с семьей потеряли всякую надежду на такую возможность».

Четыре недели. Четыре гребаные недели, и мать уже считает меня мертвой. Наконец-то она избавилась от тяжкого груза. От дочери, которую не планировала, поскольку переспала со всеми мужиками в коммуне. Ей пришлось приблизительно подсчитать, кто из них мой отец, но он и не подумал меня признать, зная расклад. Мать позиционировала себя хиппи, но для нее это никогда не было любовью и миром. Для нее это было свободой. От ответственности. От ожиданий мира. Теперь она свободна, замужем за доктором, подумать только! А я в плену у маньяка.

Статьи обо мне уже напоминают некролог. Все думают, что я гнию где-то в пустыне. Никто не ищет живую женщину. Единственный, кто знает о моем существовании, для которого я хоть что-то значу, пусть и в извращенном смысле, — это мужчина, который меня похитил.

Я комкаю газету и, издав вопль разочарования, скатываю ее в плотный шарик. Затем раздраженно рву ее, нарушая тем самым правило соблюдения порядка в моем новом доме. Заливаясь слезами, я понимаю, что должна смириться с тем фактом, что это моя новая реальность. Может, однажды меня найдут или я убегу. Это может случиться завтра. Но в то же время, если я не приму настоящее и не приспособлюсь к нему, то сойду с ума еще до того, как этот день настанет. Я буду такой же измочаленной и помятой, как газета, разбросанная на этом светлом полу из сучковатых сосновых досок.

Поэтому я вытираю слезы, наклоняюсь и собираю обрывки бумаги. Ранее я уже дала бой и думаю, на сегодня мятежа достаточно. Собирая клочки газеты, я чувствую боль там, куда совсем недавно проникал Ночь. Я содрогаюсь при воспоминании об этом непотребстве. Морщусь от своей порочности, от того, что испытывала к нему вожделение. Я собираю обрывки газеты и прячу их под матрас, чтобы, если кто-нибудь когда-нибудь набредет на этот дом, а меня уже не будет в живых, это поможет ему понять, что я здесь была.

Я толкаю небольшую дверь и вижу очень маленькую уборную. Здесь нет современного сантехнического оборудования. Только самодельное деревянное сиденье, под которым, как я полагаю, находится ведро. В такое маленькое отверстие даже ногу целиком не просунуть, поэтому я не тешу себя мыслью о грандиозном побеге. Здесь стоят два таза: один с водой, другой пустой. На маленькой деревянной полочке лежат свежие полотенца. На одной стене висит небольшое, поблекшее зеркало с изящным орнаментом. Отражение моего лица повергает меня в шок. Оно худое, а волосы растрепаны. От прикосновения острого ножа на моей бледной шее осталась ярко-красная полоса. Я провожу по ней пальцем и размазываю кровь по щекам и губам, словно косметику. Это всего лишь поверхностный порез. Даже шрама не останется. Я это знаю, потому что после похищения у меня было много таких ран, и все они исчезли. Стерты из памяти, совсем как я через каких-нибудь пару месяцев.

Я вижу шнур, и, конечно же, не задумываясь, дергаю за него. На меня льется вода, и я вздрагиваю. Это что-то вроде импровизированного душа. Вода не горячая, но достаточно теплая, и, уже будучи обнаженной и умирая от желания смыть с себя следы предшествующих событий, я тяну шнур до конца и лью на себя воду.

Душ, даже такой примитивный, как этот, — абсолютная роскошь. Я смываю кровь и следы грубого секса, но розовые отпечатки от веревок на лодыжках и шее никак не уходят.

Из-за полотенец мне удается разглядеть маленькие бутылочки. Шампунь и мыло.