Чтение онлайн

– Соскучился по баньке? Не торопись. Сейчас Мила выйдет, потом я схожу, а следом уже вы с отцом.

– Мам, да я с Филиппычем попарюсь. Уже договорился, он меня ждёт.

Его слова пришлись матери не по вкусу. Выключив воду, она вытерла мокрые руки о полотенце и неприязненно поджала губы:

– А кому отец баню топил? В кои-то веки приехал навестить и снова удираешь к этому старому хрычу!

Андрей лишь глаза закатил – о материнской нелюбви к престарелому соседу он прекрасно знал ещё с тех самых пор, как Шашков, в начале девяностых годов, купил домик по соседству с Горяевыми. Причины антипатии оставались загадкой – Матвей Филиппович, будучи как и мать бывшим педагогом, со всеми вёл себя очень корректно и дружелюбно, не давая повода для претензий и ссор.

В другой день Андрей бы смолчал, но напряжённая обстановка в семье так накалила его, что, не сдержавшись, он бросил резковато и насмешливо:

– Для вас и топил. Или ты хочешь за компанию со мной париться? Нет? А что так? Бать, ты правда обидишься, если я уйду в баню к Филиппычу? Может, слезу пустишь?

– А? – отец дёрнулся, на секунду отвлёкся от бессмысленного занятия и недоумённо взглянул на Андрея из-под очков. – Иди, конечно. Люд, ты чего воду мутишь? Ну, дружит Андрюха с Филиппычем, пусть дружит. Тебе что, плохо от этого?

Мать лишь руками всплеснула, но крыть ей было нечем. Обидевшись, безмолвно отвернулась к раковине и снова включила воду.

Вот интересно: что же такого натворил интеллигентный Филиппыч, если у неё от одного его имени начинается истерика?

До шестидесяти лет Шашков преподавал в Великоталкинской школе историю и географию – наверное, тогда и разругался с матерью. Когда Андрей пошёл в первый класс, бывший преподаватель ещё жил в Великой Талке. В Малую перебрался спустя год: продал огромный дом в большом селе и купил хатку по соседству с Горяевыми. Тогда-то и началась дурацкая война, развёрнутая матерью.

В своё время Андрей задавал кучу вопросов, пытаясь понять причины её ненависти, но в ответ получал такую алогичную околёсицу, что и вспомнить стыдно. Взрослые частенько считают, что возраст добавляет ума, поэтому недооценивают детей и не сильно стараются сочинить мало-мальски правдоподобную ложь. Мать в этом смысле не исключение. Но как ему показала жизнь – годы увеличивают опыт, но не размер мозга или число извилин, без которых невозможно грамотно оперировать информацией.

А ведь он сошёлся с Филиппычем прежде всего из противоречия: очень уж злило его несправедливое отношение матери. Сошёлся и не пожалел. Общение со стариком было сплошным удовольствием. Каким-то чудом, на склоне лет, Шашкову удалось сохранить чистый незамутнённый разум, нетронутый надуманными обидами, старческой жёлчностью и обречённым ожиданием смерти. И это несмотря на то что прошёл войну, сиротство и долгую одинокую жизнь! Но не скурвился, остался живым и смешливым как ребёнок.

И то ли благодаря доброму нраву, то ли из-за занятий спортом и отсутствия вредных привычек, но выглядел Филиппыч здоровее и моложавее многих начинающих Талкинских пенсионеров. Поставить рядом с ним хотя бы Горяева-старшего – любой незнакомый человек обязательно усомнится в старшинстве Шашкова.

Неудивительно: курить он бросил ещё сорок лет назад и тогда же начал бегать. По утрам местные частенько встречали старика на трассе, а у себя дома Филиппыч оборудовал настоящую тренажёрку – со штангами, гантелями и самодельным силовым комплексом.

Из-за всего этого, отношение к нему в селе колебалось от глубочайшего почтения до резкого неприятия. Сплетницы называли Шашкова не иначе как старым волокитой: по их мнению, мужчина, проживший почти девяносто лет бобылём, может быть только неисправимым гулякой, оставшимся у разбитого корыта. Даже здоровый образ жизни, ухоженный огород и аккуратный, собственноручно обшитый деревянной вагонкой домик, эти сороки толковали как стремление к популярности у молодых женщин.

Подобные домыслы вызвали у Филиппыча лишь загадочную улыбку: несмотря на кажущуюся мягкость, круг общения он фильтровал твёрдой рукой, не пуская в него случайных или неприятных людей. Поэтому молодые бабы, которых вокруг него и впрямь крутилось в достатке, дальше калитки не попадали.

– Вот как опаскудюсь настолько, что зад станет лень самолично подтереть, так и женюсь, – комментировал своё поведение Шашков. – А пока я их спрашиваю: за что ты меня полюбила, милая? Ну, они думают, что я дурной и начинают бояться…

 Но дурным Филиппыч точно не был. Хотя девятый десяток и близился к концу, жил он куда насыщеннее и активнее, чем многие пятидесятилетние. Чего стоили одни только его отлучки из села, причинами которых, женщины, видящие в мотивах даже невинных поступков любовь или секс, считали отношения с какой-нибудь бабёнкой.

На самом деле большую часть времени, проведённого вдали от зорких глаз Талкинских сплетниц, Шашков колесил по России в поисках какой-то архивной информации и не раз гостил у Андрея, в Брянске. Об этих поездках Филиппыч говорить не любил, а он и не настаивал, поэтому единственное, что знал о расследовании – оно как-то связано с Великой Отечественной войной. Уж больно старинные документы хранятся в скромной картонной папочке с надписью: «Дело №».

Дом Шашкова располагался по правую руку от Горяевых и выходил фасадом на улицу. Был он маленьким, аккуратным, облицованным лакированной вагонкой, крытый самодельной деревянной черепицей и окружённый высоким штакетником. Собаки Филиппыч не держал, потому что:

– Помру, а его куда? Надеяться на местных? Да ну! Жаль животину! Да и что у меня воровать-то?

Поэтому во дворе Андрея встретила гробовая тишина. Закрыв изнутри калитку на ключ, убедился, что свет везде погашен и направился прямиком в баню, находящуюся позади дома. Как только он открыл дверь, в лицо хлынула густая волна душного воздуха. Филиппыч стоял у печи с полным ковшом кипятка. Поприветствовав его кивком, выплеснул очередную порцию воды на раскалённую каменку и прокричал:

– Ну здорово, Андрюха! Проходи!

– И тебе не хворать!

Горячее облако пара рванулось из печного нутра и повисло у потолка молочно-белой пеленой, волосы затрещали от жара, кожа мгновенно покрылась крохотными капельками влаги, а по спине, щекоча, потекла струйка пота. Повалившись рядышком на полок, они уставились в пространство расфокусированными взглядами и какое-то время сидели молча.

За это умение – молчать, слышать и говорить важное – Андрей любил старика и, обязательно, при каждом посещении родителей, заходил в гости. Бывает настроение: говорить не хочется, но и одному оставаться невмоготу. Не все люди умеют молчать правильно. Часто затишье говорит о напряжённости, обиде или равнодушии. С Филиппычем тишина звучала иначе. Казалось, он считывает настроение на самом глубоком уровне и легко подстраивается под человека. Так вышло и в этот раз – старик заговорил только после того, как они по очереди отлупцевали друг друга вениками и Андрей, выудив из бочонка с холодной водой припасённую бутылку пива, расслабленно сел обратно.

– Что, с женой полаялся? – полюбопытствовал Филиппыч, наблюдая, как он запрокидывает голову и делает первый глоток.

От неожиданного вопроса Андрей поперхнулся и пиво пошло носом. Скривившись, отставил бутылку, помотал головой и только после этого спросил:

– С чего ты взял?

– Так пиво же принёс, – охотно пояснил Шашков. – Хотя не дурак, знаешь, что в бане нельзя. Притом пиво дорогое. У нас в магазине такое не продают. Значит, родители ни при чём. Из города вёз. Жена?

– Да ты просто Шерлок Холмс, Филиппыч. – усмехнулся Андрей. – Ладно, угадал. Жена.