Чтение онлайн

…Большую часть обратного пути Андрей и Филиппыч провели в молчании, то и дело косясь друг на друга, покряхтывая и вздыхая, но не решаясь обсудить увиденное. Произошедшее стало для них настоящим откровением. Андрей безостановочно крутил в голове слова, сказанные утром Борисовым: «…в разуме я своём уверен и не собираюсь убеждать себя, что мне всё показалось» – и думал, думал… О том, что Толян, похоже, прав – столкновение с необъяснимым лучшая проверка на адекватность мировосприятия. Потому что скептицизм хорош в умеренных дозах, в больших мало чем отличается от религиозного фанатизма. Да, «религия» у скептиков другого порядка: не вера – недоверие. Но как и фанаты разных богов, скептики часто стоят на своём вопреки доводам разума и логики. Потому-то сомнение, как и убеждённость, в руках одержимых легко превращается в оружие. Потому-то важно соблюдать баланс: слушать, смотреть и оценивать, стараясь быть отстранённым, не прогоняя случившееся через призму привычного или невероятного для себя или других людей. Ведь некоторые кажущиеся чудесными вещи, часто лишь выглядят таковыми из-за плохой образованности или узкого мировоззрения.

Сложно, похоже, будет с этим делом.

Раздалось хлопанье крыльев – прямо над их головами пролетела какая-то птица. Андрей встрепенулся, сбрасывая задумчивость, Филиппыч откашлялся и проговорил сипловатым голосом:

– Может, винца по полстаканчика? Не пьянки ради – для успокоения нервов? Иначе не засну. У меня домашнее, старый товарищ из Крыма передал.

Они как раз подошли к задней калитке, выходящей в огород. Андрей положил руку на низенький забор и повернулся, собираясь ответить, но сбоку снова донеслось хлопанье крыльев, громкое карканье и рядом с его ладонью опустился ворон.

– Кар! – важно сообщил он, по очереди посмотрев на Андрея и на Филиппыча.

Он произнёс этот звук так членораздельно и чётко, будто повторял за человеком, а не каркал, как обычная птица. Огромный, размером побольше курицы, глянцево-чернильный ворон бесстрашно уставился Андрею в лицо, чуть задрав голову, и, словно бы от любопытства, слегка приоткрыв клюв.

– Кар!

– Ты кто такой? – спросил у него Андрей, поражаясь птичьей смелости. – Что тебе надо?

Стоящий позади Филиппыч шумно выдохнул и ответил вместо пернатого:

– Бабкин он. Я его видел, когда на стройку в том году ходил смотреть. А вот что надо… Чёрт знает, что в птичьих мозгах творится?

Словно реагируя на едкое замечание старика, ворон встрепенулся, недовольно потряс головой, охорашиваясь, коснулся клювом перьев, расправил крылья, взмахнул ими и очень внятно произнёс, выставляя вперёд четырёхпалую лапу:

– Мрак. Приятно.

Опешившему Андрею ничего не оставалось, как только пожать костистую конечность. Ворон тут же воспользовался моментом – перехватил пальцами его ладонь, уцепился клювом за рукав и полез вверх. Забравшись на плечо, ещё раз взмахнул крыльями и выдал:

– Домой!

– Ты прав, Филиппыч. Винцо не помешает.

Но домой Андрей попал глубоко за полночь. Сначала они, как и договорились, выпили по полстакана вина, потом, слегка придя в себя, решились всё-таки обсудить случившееся и сравнить впечатления. А для того чтобы исключить возможность самообмана, записали обе версии на листах, вырванных Филиппычем из школьной тетради в клетку. И обменялись.

Убедившись, что оба видели одно и то же, вразнобой облегчённо вздохнули – всё-таки шанс коллективного помешательства стремится к нулю – и, успокоившись, принялись изучать принесённую из дома старухи добычу. Это была пожелтевшая от времени тетрадь с выцветшими клетками, что-то вроде гроссбуха, куда аккуратным убористым почерком Кузнецова записывала всех клиентов и посетителей. Начиная с 1949 года, их насчитывалось больше тысячи.

Имена, фамилии, даты рождения, краткие описания болезней или проблем – снабжённые саркастическими характеристиками клиентов, явно свидетельствующими об остром языке и язвительной натуре старухи. Так, запись от 1957 года гласила:

«Поддуваева Анна Сергеевна, супруга крупного партийного работника. Обратилась с жалобами на неплодность. Привезла бумаги от врачей, подтверждающие неспособность к чадородию, однако после осмотра оказалась рожавшей и, больше того, изгонявшей плоды. Помогать ей отказалась. Без того много на мне, брать ещё и грехи нераскаявшейся лгуньи и убийцы собственных детей… не хочу. Посоветовала взять ребёнка в детдоме, глядишь и смилостивится Бог, даст ещё своих. Уезжала, понося меня грязными словами. Да я и сама в долгу не осталась».

 На этом месте Филиппыч отодвинул тетрадь, широким жестом снял очки и воскликнул:

– А ведь я помню эту… даму! Красивая такая – беленькая вся, гладенькая, глаза, как синька! Останавливалась в Великой Талке, у Проскуриной бабы Мани. Вся такая фифа – ни дунь, ни плюнь! Двух суток не продержалась, на второй день вернулась от Кузнецовой злющая, точно на ежа села. Облаяла бабу Маню, собрала шмотки и тю-тю! Позвонила с телеграфа в город, уже к вечеру за ней машину выслали.

– Вот что, Филиппыч, – широко зевнув, заговорил Андрей. – Ты же, наверное, многих из этой тетрадки знаешь? Давай, я её тебе на завтра… то есть, на сегодня уже… оставлю, а сам пойду спать. Я-то хотел ещё на свадьбу сходить, мало ли, вдруг получится там что-то узнать. А в понедельник ты мне отдашь тетрадь, когда я за Артёмом поеду. Почитаю, пока сын будет собираться. Вернусь, поделимся…выводами. Идёт?

– Идёт, – согласился Филиппыч, послушно захлопывая тетрадь. – Ты прав, поздно уже. Ступай, мать, наверное, переживает.

– Думаешь, не спит?

– Мало ли. Кто знает?

Андрей вздохнул и поднялся, протянул ладонь ворону, который весь разговор расхаживал взад-вперёд по подоконнику и время от времени спускался на стол, брал из вазочки крекер, чтобы, вернувшись на место, положить перед собой и отклёвывать по крохотному кусочку. Теперь вся поверхность подоконника была усыпанной крошками – увидев это, Филиппыч покачал головой, встал из-за стола и пошёл за тряпкой. Наводить порядок. Проходя мимо окна, Андрей ещё раз на прощание отсалютовал товарищу, Мрак на его плече солидарно каркнул, и тот с усмешкой махнул им рукой.

Филиппыч угадал. Когда Андрей зашёл во двор, в одном из окон всё ещё теплился свет. Пришлось спешно засовывать ворона за пазуху – не хватало ещё, чтобы родители устроили скандал. Если они так отреагировали на одно лишь имя Кузнецовой, страшно представить, что будет, когда они увидят её питомца. Поругаться можно и утром, на свежую голову, а сейчас надо бы отдохнуть. Хорошо, Мрак не стал протестовать, только пробурчал из-под куртки какую-то нецензурщину, вогнав его в ступор своим лексиконом.

Ай да бабка, ай да сучья дочь!

Мать встретила его поджатыми губами – она ждала, сидя на кухне и читая книгу у включённой настольной лампы. Слава богу, подходить не стала: увидев Андрея, резко встала, буркнула «спокойной ночи» и ушла к себе в комнату. И то хлеб.

Увы, как он не пытался заснуть, ничего не выходило. В голову лезли мысли об убийстве Кузнецовой и избавиться от них не получалось. И ладно бы что-то дельное, так ведь какой-то бред! Не зря говорят: утро вечера мудренее. Подразумевая, что решать на ночь серьёзные вопросы не стоит – можно наломать дров. Но с другой стороны – это дело вообще ни под какую классификацию не попадает, так стоит ли судить о нём привычными мерками?

Вот интересно, это существо… Домовой? Мог ли он, после убийства, навести порядок в доме Кузнецовой? Мысль идиотская, да. Но ведь она ничем не хуже версии Борисова, что убийца мог остаться и прибрать после себя! Будь преступление спланированным – тот и так не оставил бы существенных улик. В противном случае, вряд ли рассуждал бы трезво. Да и йети этот туманный не позволил бы преступнику свободно расхаживать по дому – если уж менты наложили «кирпичей», то одиночку домовик шуганул бы только так. Да, убийству он мешать не стал – бабка сама хотела смерти. Но смотреть, как по его владениям шарится чужак, вряд ли бы согласился. К тому же Кузнецова наверняка дала ему какие-то указания. Непонятно, правда, чем она руководствовалась, если стерильная чистота и впрямь наведена домовым…