Чтение онлайн

Первый секретарь райкома партии Александр Кэлиману с самого утра отправился по следам Максима Моги и вскоре оказался в роли незадачливого следопыта. В дирекции совхоза он его не нашел. Увидев первого секретаря, Адела покраснела до мочек ушей, напрасно стараясь спрятать книгу, которую читала. Путаясь и заикаясь, девушка еле-еле смогла сообщить, что Мога и не заезжал в дирекцию, что передал… то есть позвонил из дому, что едет на виноградник… «А поточнее?» — пожелал узнать Кэлиману. И она, снова покраснев, единым духом отрапортовала: на отделениях Иона Котоману и Анны Флоря.

Кэлиману поблагодарил, направился к двери и, прежде чем выйти, обернулся и вопросительно взглянул на Аделу. Хотел еще что-нибудь узнать? К примеру, где Козьма Томша? Ибо каждый раз, приехав в совхоз и не найдя Максима Дмитриевича, непременно об этом спрашивал: «А Козьма Митрофанович у себя?».

Теперь он не поинтересовался о Томше. Может быть, просто раздумал, ибо улыбнулся Аделе и торопливо вышел, не сказав более ни слова.

Адела осталась на ногах, напряженно глядя в дверь, закрывшуюся за Кэлиману. С улицы донесся шум мотора; девушка повернула глаза к окну и увидела, что прежде чем сесть в машину, Кэлиману бросил быстрый взгляд на ее окно. Стало ясно, что первый секретарь хотел еще что-то узнать. Что могло, однако, его интересовать? Может быть, ее отношения с Томшей? Или Максима Моги — с Анной Флоря? Ибо с тех пор как эта обаятельная женщина приступила к работе в совхозе, люди начали судачить, будто между Анной и Могой давно уже была любовь, что именно поэтому он привез ее в Пояну. Если правда, — вздохнула про себя Адела, — сердце не разрывалось бы от подозрений. С тех нор как появилась Анна, Козьму словно подменили. Каждое утро является чисто выбритым. Каждый день надевает свежую сорочку. Если Анна оказывается в дирекции, сразу приглашает ее к себе в кабинет якобы для того, объясняет мне потом, что надо было решить срочные вопросы. С заседании оба выходят вместе, а я сижу, как дура, и жду, когда Козьма вернется, чтобы проводить меня домой. И как уж тогда старается быть со мной нежным! За двумя зайцами гоняется!»

Несколько дней назад вечерком, сидя с ним на скамейке, Адела тесно прижалась к Томше и с болью в душе напрямик спросила: «Скажи правду, тебе нравится Анна Флоря? Симпатичная, не правда ли? И к тому же вдова…» Но он принялся с жаром целовать ее, пока не закружилась голова, «О моя Аделочка, только ты нравишься мне! Только ты меня действительно любишь!» — нашептывал он ей на ухо. Эти слова словно разбудили ее. Томша ни разу еще не называл ее Аделочкой, ей даже послышалось «моя овечка». И это вернуло мыслям ясность; Адела заметила даже, что он так и не ответил на ее вопрос. Всем своим существом, исстрадавшимся от любви, Адела ждала совсем других слов: «Люблю только тебя одну!» Может быть, она и впрямь уподобилась покорной овечке, ибо Томше достаточно улыбнуться ей, приголубить, чтобы она простила ему вечера, проведенные без нее, сердитые речи, порой даже невнимание.

Месяц июль на исходе, на дворе, наверно, такой же зной, как в Сахаре — сколько градусов жары должно быть теперь в той пустыне? — и в душе у нее тоже — настоящая Сахара.

«Надо что-нибудь сделать, не сидеть же мне сложа руки, оплакивая собственную судьбу».

Но что могла она предпринять?

Телефонный звонок прервал ее мысли. Адела подняла трубку.

— Алло! Да, это я, Максим Дмитриевич… Из Кишинева? Нет. Вас искал товарищ Кэлиману… Да… Куда?.. Хорошо, если позвонит, передам… До свидания…

«Если бы Томша захотел…» — продолжала думать Адела. И снова затрезвонил телефон:

— Алло? Максима Дмитриевича нет. Поехал по хозяйствам… Кто? Спеяну? Товарищ Спеяну из Кишинева? Он вас знает?… Хорошо, я записала…. До свиданья…

И в особой тетрадке, расчерченной по дням недели, она сделала запись: «Для М. Д. М. — позвонить тов. Спеяну в Кишинев». Как только Мога появлялся, Адела клала ему на стол эту тетрадь и в зависимости от числа записей ей тоже оставалось немного свободного времени.

…Если бы Томша в один прекрасный день пришел и… Но что сегодня стряслось с этим телефоном? Все утро молчал, а теперь, пожалуйста, не дает додумать до конца ни одной думки!

— Да, совхоз… Объединение… Да, генеральная дирекция… Максима Дмитриевича нет. Я же вам говорю! Уехал в Селиште? Кто?.. Минутку, записываю… Товарищ Андрей Петрович Прекуп… Из ЦК… Записала… Обязательно… До свиданья!

Иногда телефон трезвонит с утра до вечера, да так безостановочно, что бедная Адела, придя домой, даже во сне непрестанно слышит: «До свиданья… До свиданья…» Так как это насчет Томши?..

Опять проклятый телефон! Какой дурак выдумал на нашу голову эту штуку!

— Алло! — с раздражением крикнула она в трубку, но тут же расцвела от внезапной радости — на другом конце линии знакомый мужской голос отозвался: — Алло, Адела?

— Товарищ Томша? — счастливо защебетала она. — Это вы? Да, да, слушаю, с удовольствием… Как?.. Это не Томша?.. — Лицо ее вытянулось, глаза испуганно заморгали: неужто выдала себя! Проклятый телефон! — Как бы сказали? Будяну Николай? Журналист?..

Адела внесла имя Будяну в тетрадь с примечанием: «Сообщить М. Д. М. — завтра приезжает». С некоторых пор все едут и едут в Пояну, то одни, то другие — настоящее паломничество. Из-за этих бесчисленных визитеров нет более покоя ни Моге, ни Томше.

«…Если Томша захочет на мне жениться, — добралась наконец Адела до самой потаенной своей мысли, — пойду за него с закрытыми глазами. У меня будет хорошее приданое. Папа готов купить мне даже машину… Уж я бы заботилась о моем Козьмике, как о царевиче. И, стоит ему пожелать, народила бы ему полный дом детей…»

Неодолимая жажда любви охватила Аделу. И это привело ее к новой мысли, к новому решению.

Тем временем Александр Кэлиману остановился в третьем отделении совхоза, в котором поутру побывал и Максим Мога, — проверил, ремонтируются ли подъездные пути, в какой стадии находится приспособление бывшей крамы — винодельки — для приема помощников, которые, возможно, будут присланы из города в начале осени.

Обо всем этом секретарю райкома доложила Анна Флоря.

Кэлиману был из тех руководителей, которым нравилось работать в постоянном окружении знающих людей, по-своему фанатичных, но с трезвым умом, динамичных и пребывающих в неустанном поиске, хотя с такими людьми постоянно возникали всяческие осложнения. Так случилось и теперь. Правду сказать, он совсем не ожидал, что именно Максим Мога, работавший в этих местах еще в молодости и знакомый здесь очень многим, станет вдруг мишенью для анонимщиков. То же самое касалось Анны Флори. И это его не на шутку встревожило.

— В пятидесятых годах, когда взяли свой старт местные колхозы, — Кэлиману кивнул в сторону двухэтажного здания из красного кирпича — в этом месте была построена лучшая крама во всем районе. Колхозы производили вино, часть его продавали государству, остальное надо было реализовывать. В ту пору это была целая проблема.

— У каждого времени — свои проблемы, — заметила тут Анна Флоря, приподняв черные брови. — Только я не могу понять, зачем потребовалось отказываться от старой крамы. Она еще крепка, у нее сухой, выложенный камнем подвал. Наверху можно было устроить уголок отдыха для рабочих. Либо, на худой конец, использовать подвал под склад, а на этаже прекрасно поместилась бы контора отделения.

Кэлиману молча обвел взглядом облезлые стены и грязные стекла в окнах. Несколько лет тому назад совхоз начал ремонтировать бывшую краму; собирались даже пристроить к ней флигелек и придать ей вид старинной усадьбы: вокруг — стена из нетесанного камня, дубовые, окованные железом ворота, в углу двора — крестьянский колодец с резным навесом, загородки для машин, оформленные под деревенские сараи. В разгаре, после всяческих «каса маре», была мода на «домики виноградарей», «охотничьи», «прибежища путника» и другие интимные уголки того же пошиба, возникавшие как грибы среди виноградников, рядом с живописными садами, в укромных природных уголках. Каждый такой домик был по-своему оригинален, безвестные зодчие вовсю проявляли на них свои таланты. И в этих «хижинах», конечно, можно было найти все, чего пожелала бы душа: спальни, современные кухни, залы для застолий, бани — часто даже финские; только простых виноградарей или садоводов в них никак нельзя было встретить.