Чтение онлайн

–  Лежи, дурная! Родишь ведь набегу. Ох - народ! Рехнулись вы тут всей деревней.

Послушника с разбойником перепутали.

–  О-о-о-й!
– Протяжно завыла женщина.
– Ты разбойник и есть. Стра-а-ашный… - Как только наступила передышка в крике, Теобальт попытался объясниться:

–  Я в лесу под дождь попал. Молния рядом ударила громом, мало, не убило. Полночи плутал. Только к утру слух вернулся, а вижу и сейчас плохо.

Женщина приподнялась на локтях, рассматривая расхристаннную фигуру в рясе. Лицо кривилось от боли. Упав на спину, она опять заорала:

–  О-о-о-й! Все равно - страшный.

Под рубашкой обтянувшей огромный живот происходило шевеление. Потом сверху, наверное, от самой макушки вниз пошла волна, сдавливая и деформируя чрево, выгоняя из него дитя.

–  Помоги-и-и-и, - взвыла вдруг она по-звериному.

Вассалитету Теобальта было всего ничего. В семье осевшего на земле воина баронской дружины, царили крестьянские порядки. А какой же крестьянин забоится родящей скотины, ну или бабы, например?

Задрав под самый подбородок роженицы мокрую, перекрученную рубашку, Теобальт освободил, исходящий волнами живот; велел женщине раздвинуть ноги пошире и упереться руками.

–  Сесть надо, - прохрипела та.

–  Ништо. Куда я тебя посажу? И так родишь.

В очередную потугу он подсунул ладонь ей под поясницу, а другой рукой бережно на-жал на уродливый, похожий на грушу живот. Толи природа уже назначила миг рождения, то ли этого, небольшого усилия как раз и не хватало, но именно после него показалась черная мокрая головенка новорожденного. Может интуитивно, может, помня что-то неосознанной глубинной памятью, Теобальт осторожно подвернул головку на бочок. Тут же показалось плечико, за ним другое и ребеночек с хлюпаньем выпал в подставленные ладони. От пупка во внутрь матери тянулась сине-багровая жила. Здесь Теобальт замешкался. Но все решилось само: следом за ребенком, выгоняемый последней потугой, шлепнулся похожий на печенку послед. Перевязав пуповину тряпицей, послушник перерезал ее, взял мальчишку на руки и поднес к лицу матери.

Заполдень, так и не дождавшись нападения, крестьяне начали возвращаться по домам.

Когда муж разродившейся Эдгины осторожно вступил на порог, та помешивала в котелке похлебку. Ребенок, завернутый в чистую тряпку, спал посредине широкой лежанки. Умытый и причесанный Теобальт прихлебывал отвар шиповника. Посередине стола лежал кусок солонины.

Размокший в сумке превратившийся в грязную тюрю хлеб, он хотел выбросить, но Эд-гина, отобрала котомку, отвернулась от недоумевающего послушника и съела холодное ме-сиво, зачерпывая прямо из котомки.

–  Вот значит как тут у вас, - констатировал Теобальт, когда женщина, отводя глаза, протянула ему пустую сумку.

–  Да - так. Раньше корова была, свинья. Жак работящий. Сын подрастал - помощ-ник… когда на нас напали… после, ничего не осталось. Сын в погребе спрятался, мы в лесу схоронились. Вернулись: дом горит, погребушка настежь, нет Сигура. Дом потушили, ладно дождь пошел - помог. Искали, искали, думали, Сигур в лес убежал, только бестолку. Жак по следу разбойников ходил. Думали, если они сына увели с собой, может по дороге где бросят. Хоть тело…

–  Не нашли?

–  Сгинул, - женщина покосилась на спящего младенца.
– Так сестренку ждал.

Она заплакала навзрыд. Услышав мать, закряхтел ребенок. Бросив дела и утерев слезы, Эдгина подняла его и приложила к груди. Глядя на неумело еще чмокающего малютку, она постепенно успокоилась. Разгладилось лицо, высохли слезы, только в глазах осталась неиз-бывная тоска.

Настороженный Жак, кося глазом на Теобальта - вдруг кинется - бочком прошел к ле-жанке, подхватил на руки крохотный сверток и вгляделся в сморщенное личико:

–  Кто?

–  Сын.

–  Расмусом назовем.

–  Теобальтом.

–  Это почему?
– Жак смотрел на жену озадачено.

–  Теобальтом буду звать, а ты кличь, как хочешь.

Против ожидания, муж не рассердился, наоборот, пряча виноватые глаза, положил сы-на на лежанку и пробормотал:

–  Сама же кричала: беги. Тебе, мол, Сигура еще искать.

–  Ладно уж, садись за стол. Вон святой отец гороху набрал. Похлебка с солониной.

Сейчас есть будем.

Теобальт сообразил, что в этой семье курица поет погромче петуха.

Глядя как Жак быстро с прихлюпом ест, как подбирает пальцами листики лебеды и по-следние горошины, послушник пожалел бедного мужика: всегда голодный, напуганный до помрачения ума, потерявший любимого сына, почти уверенный, что ближайшую зиму им не пережить, этот человек вызывал острую жалость и почему-то чувство вины.

Ну, чем он-то, послушник Теобальт, человек сторонний, виноват? А тем, что за стенами отсидеться решил, - пришла карябающая мысль, - отгородиться от жизни стенами обители; святой чистый путь избрать подальше от вашей грязи. Да и спокойнее там. Еды вдоволь, вино по праздникам. И никакие разбойники не нападут.

Даже самые закоренелые гнева Божьего поопасятся. Так и буду до старости молитвы бормотать сытый и здоровый. О! И еще бабам окрестным помогать: кому родить, кому зачать.

Из омута самобичевания вырвал вопрос Жака:

–  А ты чего, святой отец, в наши края забрел?

–  Послали со словом Божьим, - ответил Теобальт скороговоркой.

–  Вовремя. Сынишку нашего окрестишь.

–  Не могу.

–  Что значит, не могу?

–  Не положено мне. Послушник.

–  А нам все равно. Ты - святой церкви слуга, - вступила в разговор женщина.
– По-ка священника дождешься, сколько времени пройдет! Монахи твои, как моровая прошла шесть лет назад, только два рази и наезжали. А мы ждать не можем. Случись что, так мой малютка… - женщина замолчала, не желая произносить страшное.

Ну и попал ты, Теобальт, вассальный рыцарь! Как тут поступить: по закону или по со-вести? Что-то ведь такое говорил седенький пузатый причетник храма при монастыре про требы. Бывший рыцарь не помнил. Вот молитвы - все как на зубок!

Только они тогда в го-лове и вертелись, все беса гнал.

–  Нe смотрите на меня как на врага. Окрещу младенца, - возьму еще грех на душу, прибавил уже про себя.

После ужина Эдгина унесла в лес промокший кровью сверток - пошла хоронить по-след.

Хозяин и гость уселись на толстом оструганном бревне под козырьком крыши.

Жак рассказал, что после моровой, в замке, как пышно именовался массивный бревен-чатый дом с таким же бревенчатым донжоном, остался только младший сын местного сеньо-ра Франкон. Как уж его обошло - то Бог ведает. Только семилетний мальчишка выжил.

Его забрала к себе хозяйка самого большого в округе владения Анна Барнская.

Каждый год управляющий Барнов вместе с мальчиком наезжали ненадолго; дом по-смотреть, оброк собрать. Брали немного - мальчишке на прокорм, ну еще чуть. Дали людям подняться. Дети стали нарождаться. Их Сигур первым и родился. Молодому хозяину в этом году должно было исполниться четырнадцать. Ждали как всегда, приедет с управляющим, а он вернулся один. Хороший мальчишка вырос. Барон его батюшка, Царствие Небесное, ду-рак дураком был. Все на охоту верхом скакал. А какая у нас конная охота? В буреломе, по бездорожью лошадь в раз ноги поломает. Или вот еще, с соседями задираться: вызовет кого на поединок, ему и наломают. Когда и он кого зацепит… Так и прыгал, пока про Палестину не услыхал. Тут мы нашего барона только и видели. Сам ушел - на здоровье. Только ведь людей сколько за собой увел!