Чтение онлайн

— Есть народная пословица: укатали сивку крутые горки, — усмехнулся Зотов невесело.

— Уж прямо укатали! Ты не доволен достигнутым? Тем, что работаешь в школе?

— Признаться — нет.

— Ты хотел большего?

— Пожалуй. Однако это не имеет значения.

— Значит, считаешь себя неудачником?

— Я об этом не думаю. Зачем? Какой смысл? — Зотов беспокойно потер руки. — Покрепче ничего нет? — покосился он на стакан с вином.

— От Ирки, по-моему, осталось.

Елена прошла в комнату. В серванте обнаружила водочную бутылку, опорожненную наполовину. Ира купила как-то и сказала, выпив стопку:

— Пусть стоит.

Потом еще раза два — как сама говорила — снимала нагрузку. Елена принесла водку и поставила перед Зотовым. Он налил себе добрых полстакана, выпил, посидел, задержав дыхание, и шумно выдохнул. Закусив немножко, отложил вилку и начал:

— Уж коли настаиваешь, Елена, поговорим. Отчего бы и нет? Я родился в интеллигентной семье, с малых лет приучился читать только хорошие книги. Это и погубило меня.

— Разве может такое быть?

— Очень даже может, если человек долгое время огражден от внешних влияний, а душа и мысль его воспитываются одними книгами. Родители мои были обеспеченными людьми, отец правил областью, так что забот о хлебе насущном я не знал. Мне мир казался устойчивым и скучным. Зато сколько интересного я находил в книгах! Казалось, я больше других понимаю и дальше вижу в силу своей начитанности, поэтому люди мною воспринимались скучными и чужими. Это приучило к одиночеству и мечтательности. В мечтах, конечно же, я видел себя не простым смертным, не рядовым учителем средней школы, а личностью, которая влияет своей деятельностью на многие судьбы и чуть ли не на историю всего народа.

— И гордыня же!

— Так было со мной, и я не скрываю. Конечно, для развития такого самомнения, нужна была почва. Но однажды все рухнуло: началась перестройка, отца сняли с должности и… Понимаешь? Меня поразило не то, что случилось, скажем, с отцом, а то… как бы это сказать…

— Что?

— Не то, что ушла почва из-под ног… Я всегда думал, что отец очень сильный человек. И вдруг вижу — он ничего не может. Человек сам по себе слаб и беспомощен. Он обретает могущество, если удачно попадает в огромный механизм власти. И когда появился новый механизм, он нуждался в других людях — ему угодных. Я новому механизму не подходил.

— А зачем тебе механизм? Разве нельзя интересно жить без него?

— Ты права, Елена, можно жить и рядовым. А как же те мечты, что пышным цветом распустились во мне? Как то мнение о себе, что выработалось с малых лет?

— Представляю, что ты пережил, Дмитрий.

— Но самое удивительное то, что я не страдал. Меня спасло открытие, что человек слаб, если он вне системы. Я очень легко примирился с тем, что стал рядовым и таковым предстоит дожить до конца дней. Томило и печалило другое.

— И что же?

— Я потерял стимул. Мне стало неинтересно жить. И я скажу, что это свойственно русскому человеку — ему или подавай все, или поди оно прахом. Я мечтал о высотах, но как только понял, что они недоступны мне, то позволил себе пасть. Даже решил: чем ниже, тем лучше.

— И пошел работать в школу…

— Это единственное занятие, которое меня не угнетает. Но я мог защитить диссертацию, уже давно написана докторская. Мне это ничего не стоило бы. Можно было двигаться выше по стезе просветительства… Но — лень. Никакого интереса. Мне жениться и то было лень, потому хожу старым холостяком.

— Лень жениться?

— Именно — лень. Встретилась в жизни очень милая девушка. Она давно замужем, не буду называть имени. Да и не из нашего круга. Не знаю, за что, но полюбила меня. Говорю об этом без всякого преувеличения. Был такой факт в моей биографии.

— И что же ты?

— Тоже была воспитана книгами, теми же, что и я. Понимали мы друг друга, как брат и сестра. Могла получиться идеальная пара.

— Но что же, что помешало?

— За нею ухаживал молодой энергичный человек.

— Я его знаю?

— Ты его не можешь знать хотя бы потому, что он покинул наш город еще до твоего приезда.

— Хорошо. И что же он?

— Он был энергичен. Я уже говорил об этом. И поставил целью жениться на моей красавице. Ухаживал за нею у меня на глазах. Она — я часто замечал это — с мольбой смотрела на меня, чтобы вмешался, подошел к ней, увел в конце концов.

— А ты?

— Мне было лень бороться за свое счастье.

А к чему оно — это счастье? Так я думал. Семья, обязанности… Пойдут дети. Чему я их выучу? Тому, чему сам обучен? Зачем? А ничему другому я не научу. И они вырастут несчастными. Я хоть знаю, почему не сложилась жизнь, а они не будут знать причин своих несчастий и однажды проклянут меня за то, что пустил их на свет.

Налив себе еще немного водки, Зотов выпил.

— Чем же все это кончилось?

— Энергичный молодой человек увез мою красавицу, потому что она отчаялась ждать от меня хоть какого-нибудь поступка.

— Ты ужасный человек, Дмитрий.

— Наоборот, Елена, совершенно даже наоборот. Я поступил благородно, потому что уверен — ей вскоре стало бы скучно со мной. Как же ей не стало бы скучно со мной, если мне самому скучно жить? Ведь верно? А теперь, по слухам, она всем довольна. Такие люди, как ее муж, нынче в цене. Что бы она делала со мной? Слушала Мои стихи? А так — была весть — ездит в Париж и на Канарские острова. Ей это может составить счастье. Хотя какая, должно быть, скука!

— Скучно в Париже?

— Наш человек не умеет отдыхать. Особенно это касается мужчин. Ему во всем подавай смысл. А если смысла нет, он не может жить спокойно и бунтует или пьет, как сапожник. Но какой же смысл мог бы я найти в том, чтобы ходить по Парижу и глазеть на витрины? Или валяться тюленем на пляже и ничего не делать? Я то же самое могу тут.

— И что же, Дмитрий, так и будешь?..

Не закончив фразы, Елена отпила вина и улыбнулась.

— Пестовать свою лень? — подхватил Зотов. — Увы, и тут мне, видишь ли, не повезло.

— Что же на этот раз случилось?

— Любовь, Елена.

— Ты влюбился?

— Я был бы счастлив прожить до конца своих дней, пребывая в сладкой лени. Но случилось непредвиденное. Не буду говорить о любви. Не в ней самой суть. Суть в служении той, которую люблю.

— И все? — разочарованно пожала плечами Елена.

— Не понимаю тебя, — сказал с недоумением Зотов. — Так пожимать плечами и кривить губы может только человек, не имеющий представления о любви. Но ты…

— Не надо обо мне, — подняла руку Елена, будто защищаясь. И этот жест странным образом подействовал на Дмитрия Зотова, который вдруг устыдился своих признаний и той вольности, с которой повел себя в первый же вечер. Шел и боялся, что его могут вообще не принять, а тут распустил хвост.

Елена же почуяла опасный поворот в разговоре и не хотела уточнять, кто та женщина, что стала смыслом жизни Зотова, потому что догадывалась — кто. Она не была готова к этому разговору. Хотя в душе и забрезжило утро, но ничто еще не ушло в прошлое. Было бы кощунственно по отношению к памяти мужа при первой же встрече с Дмитрием выслушивать речи о любви.

Шли дни. Жизнь мало-помалу вошла в размеренный ритм: работа в школе, которая занимала основное время, беготня по магазинам за дорожающими изо дня в день продуктами, сидение у телевизора с вязанием, — когда лениво думалось обо всем и ни о чем собственно, чтение любимых книг и сон. В этот устоявшийся распорядок иногда врывалась Ира и вносила сумятицу своими бесконечными и всегда горячечными разговорами. Она пеклась о Елене так, словно была ей матерью, сестрой и опекуншей в одно и то же время.