Чтение онлайн

С будущим мужем познакомилась в электричке, а казалось — на Марсе. «Даже не представляла, что так бывает! — захлёбываясь признавалась она. — Неземное чувство, понимаешь?..»

Инка всегда высмеивала патетику. То время для Ники было горькое: после расставания с Мишкой душа заживала медленно, в выздоровление не верилось, а любого напоминания, будь то фотокарточка, записка в книге или носок, обрадовавшийся дневному свету во время уборки, хватало, чтобы надолго выбить её из колеи.

После загса (свадьбы не устраивали) Инка с «марсианином» уехали в горы, потом к его родителям. Объявилась внезапно.

— Выйдешь? — спросила по телефону, как спрашивала раньше, когда приходила с братом и собакой, не решаясь позвонить в дверь.

Она пришла сообщить о разводе: «Только не кудахчи, ладно? Всё решено».

По зловещей иронии судьбы неземная любовь обернулась против Инки. «Пьёт и бьёт, — бросила коротко. — Живу у своих, он туда не суётся». Ещё один он в Инкиной жизни.

В загсе подивились скоротечности брака, но «подумать, помириться» не предложили при виде каменного Инкиного лица. Вскоре после развода она уехала

— не в «долиночку», а в К*** — педиатры везде нужны. В той же больнице через полтора года познакомилась со вторым мужем, однако стал он им не скоро — боялась обжечься.

Теперь Инка жила в немецком городе с обморочным названием Аахен. Её память, закалённая зубрёжкой в мединституте, помогла выучить немецкий, они с мужем работали в крупной клинике. Подруги перезванивались, договаривались об очередной встрече. Без Инки — две переставленные буквы — Нике не хватало слишком многого, хотя в молодости она легко сближалась с людьми. Результат был всегда одинаковым: время промывало, проветривало новые дружбы, приводя к охлаждению. В каждом новом человеке она искала Инку. Не находя, разочаровывалась и, не умея рвать проросшие отношения, не сразу научилась увеличивать дистанцию и отстраняться. Постепенно дружбы отшелушивались, переходили в ненавязчивые приятельства. Настоящей оставалась только Инка.

Вероника не раз бывала в Европе, но всякий раз мимо Аахена — недолёт, перелёт. Инка тоже пока не выбралась в Америку. Почему прилететь в Город оказывалось легче, чем в Аахен или Нью-Йорк, оставалось для обеих тайной, и только вчера, в утреннем франкфуртском аэропорту, Вероника поняла: в Городе они встречались с детством, он и был их «долиночкой».

Утро наступило быстро. С уверенностью отличать утро от ночи Алик научился не сразу. Вначале помогали внутриутробные звуки дома: разноголосица соседских будильников, бодрая музыка, гул воды, какофония голосов и хлопание дверей, но тот этап остался позади. То ли дело в детстве: просыпался моментально, глаза распахивались и нипочём не хотели закрываться. Сестра крепко спала, обняв обеими руками подушку. Когда папа был дома, из ванной неслось громкое бульканье — он подолгу чистил зубы (зачем, недоумевал Алик, они же во сне не пачкаются?), затем перекатывал во рту зубной эликсир. Слово «эликсир» Алику чрезвычайно нравилось, и знай он, какая пропасть лежит между манящим названием и ядовитым вкусом, он в жизни не стал бы пробовать, а когда набрал в рот, язык охватило огнём, огонь опалил нёбо, и никакая сила не могла его смыть, а папа смеялся так, что с его лица слетали клочья мыльной пены.

Давно не думал об отце. Как плотно ни закрывай глаза, из тьмы всплывает только чёрная рама портрета да оседающие хлопья ненастоящего бритвенного снега, пухлые маленькие сугробы, быстро таявшие на полу тёмными влажными пятнами. Папа сдавливал тюбик, откуда выпрыгивала белая колбаска, которую он размазывал по щекам, отчего буйно вспенивалась дедморозова борода. На кисточке вскипало пышное облако. Позднее картинка, где был изображён атомный гриб, удивила сходством с безобидным отцовским помазком в облаке мыльной пены.

Однажды во время бритья зазвонил телефон, и папа заспешил в кабинет как был, с намыленным лицом. Алик осторожно тронул помазок. Кучка пены таяла на пальце, как мороженое. Сходство было такое сильное, что лизнул палец. Гадость.

Что ещё? Портфель — обтрёпанный, с тусклыми металлическими замками, прожорливый, он раздувался всеми складками, как растянутая гармошка. Алик мечтал, что когда он пойдёт в первый класс, ему тоже купят портфель, и он будет ставить его рядом с папиным.

Из детского сада его забирала сестра. Изредка (всегда неожиданно) приходил папа: в дверь просовывалось плечо и голова: «Мой сын?..» — и только после этого запоздалое здравствуйте. «Докладывай, какие трудовые успехи», — говорил он по пути домой. Очень собой гордясь, Алик однажды рассказал только что выученный стишок — им поделился на прогулке толстый Гена:

— с этого места стишок снова начинал про папины ботинки. Все выучили быстро, такой он был складный, только жалко, что чью-то маму били. Дети смеялись. Алик тоже сразу выучил злой стишок и пытался понять общее веселье, но не получалось. Папа — его, а не тот, с ботинками, — по дороге несколько раз принимался хохотать. Около дома сделал серьёзное лицо: «Не забудь рассказать маме. По сравнению с мировой революцией ерунда, но красиво». Алик послушно выкрикнул слова, ещё не сняв пальтишка, но мама строго сказала: «Чтоб я этого больше не слышала!» Похабный смысл для него был тёмен, однако в первом классе непотопляемый стишок всплыл опять, и мальчики в уборной, кривляясь и хохоча, всё разъяснили.

Бритвенный крем, помазок, одеколон ухнули в бездонный портфель, как и всё, связанное с отцом, ухнуло в какой-то Ужгород, а вернулось портретом хмурого человека с торчащими ушами.

Почему мать выбрала именно эту фотографию? Куда подевались другие?..

Незадолго до переезда она стала называть мебель не иначе как рухлядью, только тахта избежала всеобщей участи. Письменный стол отца — «мастодонт», в её терминологии, — дала разгрузить Алику.

Странными вещами заселил его отец. Алик нашёл отвёртку, пустую бутылочку из-под чернил, общую тетрадь (девственность первой страницы была нарушена чьим-то записанным телефоном). Ко дну ящика присох пузырёк туши. Тут же нашлись кусачки, лупа с треснувшим стеклом, скрюченный пожизненным радикулитом тюбик клея БФ-2, рассыпанные винтики, наждачная бумага, прижатая дыроколом, и всякая канцелярская мелочь. Алик выдвинул второй ящик и увидел запечатанные аптечные упаковки с презервативами, поистине мастодонтово количество светлых бумажных квадратиков. Его бросило в жар. Он сгрёб весь хлам в мусорник, отправив туда же презервативы. Стучала навязчивая мысль оставить их себе — вдруг пригодятся, подсказала стыдная мечта, — когда в бесформенной груде заметил уголок торчавшей фотографии.

Девушке со щекастым круглым лицом и перекинутой на грудь косой было лет семнадцать. Серьёзный, сосредоточенный взгляд и светлая кофта, застёгнутая на все пуговки. Полненькая, наверное, вон лицо какое круглое. Крепла решимость оставить гондоны себе. Кто это, родственница? Знакомая? Разгадка была написана на обороте круглыми ровными буковками:

Почерк принадлежал неизвестной Ане, фамилия была представлена начальной буквой Д, округлой и петлистой, как пряник.

Он аккуратно вытащил из мусора белые конвертики. Спрятать их было негде, приходилось носить в школьной папке. Споткнувшись в школьном коридоре, Алик её уронил, и вся его до сих пор не воплощённая половая жизнь рассыпалась по полу.

— Ну ты гигант, чувак!

Алик нагнулся, и Жорка одновременно сделал то же самое, они чуть не стукнулись лбами. Жорка с уважительным интересом оглядел новенького — тихого размазню, слабака. Вряд ли кто-то в классе догадывался, что слабак и размазня по уши влюблён в Аллочку Тарханову, хотя влюблены в неё были многие. Смуглой гибкой красавице Тархановой с персиковым лицом и глазами-черносливинами передавали записки на каждом уроке. Она разворачивала их нежными розовыми пальцами, привычно сдувая со лба тёмный завиток. Алик чувствовал себя не то глупым пингвином, не то гагарой: «Песню о Буревестнике» Тарханова читала выразительно. Дурацкое ударение превращало солидного фрачного пингвина в пинг-понговый шарик… Интересно, Тарханова играет в пинг-понг? С блестящими глазами сильно бьёт ракеткой, словно отвешивает пощёчину нахалу, и чёрная прядка падает на лоб, а она с досадой отбрасывает её. Революционный пафос горьковских строк Алику был чужд и непонятен, он не сводил с Аллочки глаз. Сколько раз он сплетал на бумаге их имена, с каким наслаждением перекатывал во рту гладкое, как галька, симметричное имя! Заметила ли Тарханова рассыпавшиеся… нет, откуда ей знать о таком.

После уроков Жорка подошёл: «Перекурим?»

Жорка был особенный. Носил он синий костюм, копию школьной формы, намного превзошедшую оригинал, ибо сшит был на заказ из дорогого материала. Форма же диктовала белый цвет для рубашек и допускала полоску, как в тетрадях, и Жорка Радомский носил рубашки всех оттенков, от слепящего глаз белого до сливочного и сизоватого, как тени на снегу. Рубашки были приталены, узел галстука чуть ослаблен, а главное, носил он одежду с франтовской непринуждённостью, которой и взрослые обладают нечасто. В курятнике восьмого класса, набитого горластыми, вырастающими из своих школьных костюмов угреватыми подростками, Жорка был юношей, и девочки по достоинству ценили Жоркину элегантность. Как-то на замечание классной, что ему пора стричься, Жорка, вежливо кашлянув, объяснил: «У меня клаустрофобия от парикмахерских». На следующий день в школьном коридоре появилась модно одетая женщина, Жоркина мать. Она благоухала неземным ароматом, и в течение разговора классная сочувственно кивала, пытаясь вспомнить непонятное слово и одновременно прикидывая, хватило бы её зарплаты на сумочку родительницы. Нет, сумочка не вытанцовывалась, а если бы вдруг случилось чудо и повысили зарплату, где эту сумочку добыть и с чем носить?.. Она вздыхала, пряча под стул немодные туфли, почти не слушая рассказ о «глубокой психологической травме мальчика, вы меня поймёте». После такого призыва классная не могла не понять, и Жорку с причёской «под Битлов» оставила в покое. Глубокую психологическую травму, как узнала классная, нанёс её питомцу развод родителей, по условиям которого Жорка попеременно жил то с матерью, то с отцом. Учительница могла бы возразить, что в классе пруд пруди таких психологических травм, однако не у всех мамаш такие сумки, вон другие ребята патлатыми не ходят, так почему же?.. Здравый смысл бунтовал: возрази, поставь на место, но она продолжала кивать.