Чтение онлайн

— Они растут, я вижу! — уверяла дочка, тыча в серую материю.

Мама хохотала.

— Горе ты моё луковое!

…Чудесное время, когда мама была мамой, а горе только луковым.

Парикмахерская машинка куда-то бесследно пропала при переезде. Лев остался живым укором, с выстриженным затылком, а потом тоже пропал. Куда? Куда пропадают вещи детства?..

Про льва Вероника рассказала дочке и сыну, и как же заразительно они смеялись! «Ты действительно думала, что грива отрастёт?» Умные, скептичные взрослые дети. Как им объяснить? Ей и сейчас кажется, что отросла, пусть хотя бы на миллиметр. Живуч ребёнок в человеке.

Расскажи о себе, сестрёнка.

Как рассказать о себе? Прожить легче, чем облечь прожитое в связное повествование, и не потому что жизнь её неописуемо сложна, просто пересказ звучит искажённо, словно знаешь все ноты, но сыграть не можешь. И что расскажет о себе он?

Алик оставался ребёнком очень долго. Его называли инфантильным — все, кроме Полины. Смог ли написать о том жутком дне, ставшем его пожизненным стигматом? Если сумел взглянуть со стороны на себя, перепуганного третьеклашку, и притвориться, что это не он, это другой! — тогда смог. Он признался лет в шестнадцать: «не могу её разгадать».

Ника тоже пробовала. То, что врачи назвали «нервным срывом» и «попыткой самоубийства», нуждалось в отдельной расшифровке и требовало буддистского спокойствия, но захлёстывала злость. Снова встало перед глазами лицо Полины, когда она за руку ввела перепуганного мальчика с крепко прижатым к груди Зайцем.

Алик не плакал, однако сказать ничего не мог и часто судорожно зевал. Он уснул очень быстро и спал подолгу. В школу не ходил. Как объяснил детский невропатолог, шок отступает неохотно. Алик, которого трудно было оторвать от книги, теперь отказывался читать: «Я не умею». Они с Полиной читали вслух, и Ника старалась не смотреть на его правую руку — пальцы вязали узелки, прерываясь, чтобы отрезать кусок нитки. Нитки, нитки, вороха ниток. И заикание, которого он отчаянно стеснялся, слова застревали в гортани и медленно, мучительно выталкивались.

— Теперь у Виктора будут неприятности, — сказала тётка.

— У какого Виктора?.. — Ника не сразу сообразила, о ком речь.

— Это ведь он ей те таблетки выписывал.

Меньше всего Нику волновали неприятности «дяди Вити»; понять бы, что произошло. И главное, зачем?

Многое прошло, отболело, другое не забылось даже в Нью-Йорке, среди собственных перипетий. Расскажи о себе. Что тебе рассказать, Алька? Как непросто взрослели дети в эмиграции? Как я ночами проверяла студенческие работы? Как блёкла близость с Романом, о котором ты ничего не знаешь, блёкла, словно забытый всеми комнатный цветок? Виновата ли в этом одноклассница, внезапно ввалившаяся в их жизнь, или она сама?

Ника не рассказывала Роману о матери, Мишкин ли опыт удерживал. Об её существовании муж и свекровь знали, но тема была не то чтобы запретной, а — необсуждаемой. Закрытая тема перешла в статус забытой. По сравнению с мужем Вероника чувствовала себя девочкой из неблагополучной семьи, как Инка, хотя давно была матерью семейства вполне благополучного — до появления одноклассницы.

Нет, о ней не надо. Ни говорить, ни думать.

…Расскажи о себе. Знал ли брат, почему она стала жить у Полины? Сумеет ли она объяснить? Может, не уйди она тогда, не случилось бы то, что случилось, и не было бы ни шока, ни бесконечных этих нитяных узелков.

Тётка Поля вела себя как обычно: раньше всех вставала, готовила завтрак, уходила в школу, вечером проверяла тетради. Не раз и не два Ника замечала, как взгляд её напряжённо замирает, словно та что-то силится понять. О случившемся не говорили.

Тётка взяла брата с собой в больницу. «Мальчик должен убедиться, что мама жива, тогда шок скорее пройдёт. А тебе сейчас не надо. Потом…»

Она и не смогла бы. Ника не чувствовала ни жалости, ни снисхождения, в ней кипела ярость, которая почти вытеснила боль от слов матери — слов, сделавших невозможным возвращение домой. Думала, что сбежала на время, чтобы не сновать между домом и тёткиной квартирой, ждала момента, чтобы вернуться, но стоило вспомнить «дядю Витю», бережно приглаживающего опушку лысины, его покашливание и ироничное «здравствуйте, девушка», как вскипало раздражение.

Представлялось, что вот так же заходит он и к себе домой — или там не обязательно прилизывать лысину?

Тётка понимала, что Ника приходит к ней, чтобы не идти домой. Не умея лукавить, она спросила в один из вечеров: «Что-то стряслось, золотко?» Ответить было нечего, но как объяснить, что от Витиного приветствия становилось противно? Что холодно бродить с Инкой по осенним улицам или что братишке разрешают гулять допоздна? Что он торчит на чердаке и стал курить? И как ему сосредоточиться на уроках, а ей готовиться к контрольной, если в доме почему-то ходит и говорит назидательным голосом чужой человек, а потом закрывает дверь во вторую комнату? Не выдержала — рассказала про визит жены, как она стояла посреди комнаты, а мать, так и не предложив ей сесть, разглядывала спокойно и беспощадно поношенное пальто с немодным шалевым воротником, и платок, и несчастные перчатки, за которые та держалась изо всех сил.

— Выкини всё из головы, думай об экзаменах. Места достаточно, — Полина кивнула на пустующую бабушкину комнату, — с Лидой я сама поговорю.

Рюкзак остался со времён спортивного лагеря, с ним же Ника ходила в школьные походы. Выгоревший на солнце, с тёмным несмываемым потёком в форме карты Италии, он вместил вещи, необходимые на первое время. Мать пришла с работы.

— Бегство с тонущего корабля? Твоя тётушка звонила.

Формулировка «твоя тётушка» означала крайнюю степень раздражения.

— Тебе всегда было плевать на семью. Ника малодушно пробормотала:

— Мне нужно готовиться к сочинению, Полина поможет.

Краем глаза видела в одной створке зеркала спину матери в её любимом сером костюме и затылок, в другой отражался профиль со сжатыми губами, щёки напряжённо втянуты, завиток огибает ухо. Про сочинение она умело не услышала.

— Ты разрушила семью. Почему, ты думаешь, отец ушёл? — Из-за тебя.

Ника подняла глаза — не на трельяж, а на лицо перед нею.

— Зачем ты врёшь? Я же…

— Чтобы я. Такого. Не слышала. Никогда.

Чёткие, чеканные слова — и взрыв:

— Какое ты имеешь право так со мной разговаривать?! Кто ты такая?

Руки задрожали. Физкультурная форма, тапки. Ничего не говорить, переждать. Задачник для поступающих в вузы. Ночная рубашка. Сейчас она закурит и начнёт остывать. Почему «из-за тебя», при чём тут я?.. Таблицы Брадиса. Какой «отец», он мне никакой не отец… Где справочник Выгодского? Блузку там постираю. Выгодский у Инки. Дневник; английский, химия…

Чиркнула спичка, мать затянулась, и кто-то позвонил в дверь.

Из коридора донёсся мальчишеский голос: «Здрассь-тёть-Лид, Алик выйдет?». Мать яростно хлопнула дверью. Поссорилась с Полей, не иначе.

Мать резко дёрнула к себе стул.

— Я тебя спрашиваю. Кто ты такая?

Рюкзак застёгнут. Помолчать бы, но слова выскочили автоматически:

— Твоя дочь.

— Ты — моё г.…, — хладнокровно бросила мать. — Я тебя выс…ла.

…Детям о таком не расскажешь, и в куцый файл попало одно предложение: «Я решила пожить у тёти, чтобы подготовиться к экзаменам».