Чтение онлайн

…В автобусе было пусто, тряско и очень холодно. Мать спала. В зеркале маячила всё та же высокая мальчишеская фигура с узкими покатыми плечами, безволосой грудью и слабыми мышцами. Нет, не самец; скорее кто-то из античных изнеженных юношей, в музее таких много. Греки, между прочим, установили каноны красоты, сообщил он зеркалу.

Я стал мужчиной. У меня есть женщина.

Дурацкие, напыщенные слова, но когда тебе пятнадцать лет, они не звучат ни дурацкими, ни напыщенными.

В квартире стояла тишина, будто на даче. Давным-давно сестра сказала, как раз на даче: все так делают, и ты будешь, когда станешь большим. И чего ты тогда перепугался, балда, усмехнулся в темноте. Ничего не гадко, а приятно. Руки пахли Зоиной кожей, Зоей. На цыпочках вернулся в ванную и долго мыл их под горячей струёй, а потом уснул, как умер.

У него была Зоя — своя гёрла; но думал он об Аллочке Тархановой. Встретить бы её не в классе, а на улице, и в разговоре признаться, что повторяет её гладкое, как обкатанный водой камешек, имя. Алла, заколдованное имя-перевёртыш, и тёмная струйка волос соскальзывает на лицо. Каким бы вышел разговор, Алик не знал, и Аллочку встречал только в школе; по городу же бродил с Зоей и в один из дней столкнулся с сестрой. Зоя льнула к нему, на Нику посматривала насторожённо. Та дотошно расспрашивала про учёбу, на Зою глянула без интереса. Алик внутренне кипел. И пусть! Это моя жизнь и моя гёрла, и плевать я хотел на школу — вырос я из неё, понимаешь? И сегодня мы пойдём к Жорке, чтобы… «Ты бы тёте Поле позвонил, а то совсем пропал», — и попрощалась, убежала в свой университет.

Алик сразу пожалел о скомканной встрече. Про школу лишнего наговорил, а там завал полный: или оставят на второй год, или надо бросать школу — совсем, с концами. Если спокойно объяснить, она поняла бы, она всегда находила выход из положения. Зоя молча шла рядом и несколько раз заглядывала ему в лицо, чёртов её мешок толкал его в бок, она поправляла лямку. Главное, не смотреть ей на руки. Зоя грызла ногти, словно поклялась извести их совсем, и на кончиках пухлых пальцев на месте ногтей были узкие полоски, похожие на куцые шрамы. Что-то почувствовав, она убрала руку. Завязывать надо, навязчиво крутилось в голове. Девчонка она безотказная, но привыкнуть к её ногтям и прелому запаху не мог. Обстоятельства в виде возвращающегося капитана делали разлуку неизбежной. К тому же иссякли резиновые изделия.

— Тебе всё равно до меня, да? — спросила Зоя.

Про Жоркиного отца сказал, остальное её не касалось. Алик провёл пальцами по нежной полной шее и прошептал:

…Не забыл. Первую женщину, как и первый стакан вина, первый косяк и первую «вмазку», не забывают. Однако вспоминал нечасто — мучил стыд: сосредоточившись на своих ощущениях, он не интересовался, что чувствует она сама, хотя его жадный торопливый напор вряд ли дарил ей неземное блаженство. Ob-La-Di, Ob-La-Da — обладай, обладай… Он не обладал — хватал и хапал, давясь. Она спросила тогда, в первый раз: «Тебе хорошо было?», в то время как самой было плохо от боли, от его неуклюжести. Мальчишка, возомнивший себя мужчиной, а на самом деле — сопляк, смаркач; он ужасался убогому, уродливому белью, но ничего не понимал в близости, в Зоиных ожиданиях и девчоночьем страхе. Да много ли он знал о ней самой? Провожал её домой, на окраину города, где вечерами лучше не ходить в одиночку. Зоя рассказывала, что жила с мамой в коммунальной квартире; училась в техникуме на бухгалтера или что-то в этом роде. Слушал вполуха — дико хотел спать, — и так и не узнал, каким ветром её занесло в Старый парк, к хиппующим подросткам, что заставило надеть на пухлое запястье перекрученную фенечку? Почему, наконец, она прилепилась к нему — и поверила, и пошла с ним в чужую квартиру? И ведь оказалась права со своей неуклюжей фразой: тебе всё равно до меня, права, хоть и растрогалась от сентиментального стишка.

— С тебя бутылка, — Жорка был деловит. — Кому афинские ночи, а кому пылесосить. Эндрю терпеть не может бардак. И Влад, собака, должен мне деньги — и пропал.

Чёртовы деньги, самое уязвимое место. Просить у матери бессмысленно — вся в мебельных долгах. Иногда везло стрельнуть у

Ники трёшку или пятёрку, но это была капля в море. Жорка добывал «травку», покупал вино — в те времена дешёвое болгарское сухое стояло в любом магазине. В Старом парке бутылка шла по кругу чаще, чем марихуана. Жорке всегда хватало на карманные расходы, но постоянно быть прихлебателем Алику претило. Несколько раз он «терял» проездной и брал у матери деньги на новый, как-то заныкал сдачу из магазина и мучился стыдом. А денег всё равно не хватало.

Зимой в Старом парке стало малолюдно, встретить Зою не грозило: вместо знакомой компании ровно двигались женщины с колясками, за ними по снегу вились переплетающиеся змеи следов от колёс.

С исчезновением гитариста размылась, улетела мечта о гитаре. Дома на полках стояли альбомы с репродукциями. Листая Рубенса, Алик то и дело возвращался к «Данае», помня своё единоборство с Зоиным лифчиком, и хоть браслет на руке Данаи не походил на фенечку, мнилась перекрученная цветная косичка. В первой попавшейся тетрадке попробовал воспроизвести линию, и то ли мастерство великого голландца, то ли собственное воображение помогли, но результатом остался доволен.

Он и на уроках рисовал тот же знакомый изгиб бедра, округлое плечо, но хотя глаза и руки знали щедрое девичье тело наизусть, линия оставалась плоской, беспомощной, или пучилась увенчанной соскам и синусоидой. Почему, недоумевал он, я же вижу, вижу отчётливо? Почему видение не доходит до руки?.. Недавно они с Жоркой голых баб смотрели, у его отчима куча альбомов по искусству. Там одетые тоже были, тех пролистывали. Жорка захлёбывался: Гойя… Даная Рембрандта… Саския, глянь… Алика бросило в жар от «Данаи». Просто лежит. Эта не будет упихивать трусы под подушку. Рубенс, завопил Жорка, лови кайф! От «Данаи» п пришлось оторваться, но Алик не пожалел.

Блондинка, груди круглые, тесно рядышком торчат. Она вроде ждёт кого-то? Сзади негритёнок лопочет, а блондинка нисколько не стесняется. Жорка мешал: он считал, сколько раз этот Рубенс свою Саскию писал. Набил руку конечно. К тому же нормально рисовал, кистями, мольберт там… А у него шариковая ручка, и та синими соплями наследила.

Целый урок писали контрольную. Непонятные до осоловения задачи пестрели завораживающими загадочными словами. Тангенс и котангенс — удар по струнам, гитарный аккорд; синус и косинус — не то сиамские близнецы, не то двоюродные братья: синус заносчив и высокомерен, косинус носит очки, он косит. Сосед по парте почти заполнил листок, но не спишешь — у него другой вариант. Алику нравилась женственная бета. Две задачи не решил, да и не пытался; третья была как две капли воды похожа на соседову. С облегчением списал, вырвал из тетради листок и сдал одновременно со звонком.

И скоро мать вызвали в школу. Классная позвонила по телефону, и мать, как назло, сняла трубку. Ничего не сказала, но на следующий день вернулась из школы в состоянии весёлого бешенства.

— Балбес! Ёлупень, олух царя небесного!

Самым обидным был непонятный «ёлупень». Алик набычился.

— Дармоед, только штаны просиживаешь!

И швырнула нерешённую контрольную с яркой двойкой. Листок вяло спланировал на стол обратной стороной, явив неприличную синусоиду.

Волна жара зажгла лицо, стучала в уши, но злые слова всё равно пробивались.

…бьюсь за каждую копейку, во всём себе отказываю, только чтоб ему…

…в армии будешь сортиры чистить зубной щёткой…

…ёлуп, чтоб тебя! Программы шестого класса не знаешь, а туда же — о бабах думаешь!

И не только думаю, мысленно поправил

Алик.

…а кончишь, как твой отец! — или сдохнешь под забором. Я не намерена из-за твоих двоек дерьмо хлебать, я сама буду проверять твои уроки!

Вдруг она выдохлась и закурила. Помолчав, добавила совсем другим голосом:

— Сначала один из меня верёвки вил, теперь другой. Как же мне всё надоело…

Навалился дикий страх: опять, опять она… Что если завтра он придёт домой, а тут смертный холод и распахнуты окна, как тогда, и диван тот же, зачем она держит эту рухлядь, сама говорила: всё выкинуть, а диван оставила. Чтобы сын не забыл.

Он и не забыл её первую смерть — к счастью, она не состоялась, оказалась ненастоящей, — но разве знал девятилетний шкет, что это понарошку? С того дня страх его не отпускал и скручивал слепой паникой, стоило матери намекнуть на свой возраст или пожаловаться. В тот вечер толчком стала фраза «как мне всё надоело». Пальцы Алика подрагивали, сейчас бы сигарету, пачка лежала на столе — протяни руку и…