Чтение онлайн

— Папа. — Пауза. — Папа, скажи честно: ты давал ему деньги?

— Нет, конечно.

Не давал, ибо деньги кончились. А если б и не кончились, то будто Зеп не знает, где его бумажник, в данном случае пустой.

— Что ты ел?

Она всегда так. Я что, ребёнок? Сама же холодильник набила.

— Да там полно. Твои пельмени ел.

— О господи! Сто лет этим пельменям. Я завтра привезу бульон, остальное закажем.

— Говорю же, полно! В другой раз привезёшь.

— Какой другой раз, я тебе про завтра талдычу! — Лера сорвалась на крик. — Она же завтра приезжает! Алло, ты что, не въезжаешь? Завтра, говорю. Как кто?.. Твоя сестра, Вероника!.. Ты побрейся с утра, слышишь? И телефон заряжаться поставь. Я прямо из аэропорта приеду с ней. Что ты молчишь?

— Лера… Вспомни: вдруг тебе «ронсон» попадался?

Молчание. Рассердилась. «Алло» не подействовало — наверное, трубку положила. Хотя нет у этих карманных экранов никаких трубок.

Он захлопнул свой телефончик — игрушечный, по сравнению с дочкиным, зато с кнопками. Такой ему и нужен, чтобы набрать её номер. А больше звонить некому. К тому же удобно крутить его в руках, пока «ронсон» не найдётся.

Сколько можно торчать на пустом перроне… Он остался в прошлом веке, как и та девочка в сатиновом сарафанчике, с толстой книгой «Давид Копперфильд» под мышкой.

Интернет заверил: вылет по расписанию. Время растянулось и застыло, как шестьдесят лет назад они с мамой застыли под жёлтым вокзальным фонарём.

— Она же сказала, двадцать минут?

— Она сказала: двенадцать.

— А тебе лишь бы спорить с матерью!

Лидия бушевала: требовала начальника станции, грозила написать в министерство путей сообщения. Шквал обрушила сначала на кассиршу, потом на усатого дядьку в фуражке. Над вокзалом висела неподвижная ночь, и только зал ожидания светился. Всё пропало. Поезд ушёл, унося их чемодан, хлебосольную

Антонину с шоколадным Эдиком и чай в подстаканниках. Они с мамой никогда не доедут до Чёрного моря, навсегда останутся на вокзале с дурацким названием «Барановичи». Выпуклые гипсовые буквы дразнили, будто слепленные из разрезанных баранок.

Лидия предъявила усатому билеты, но следующего поезда ждали до утра на твёрдой жёлтой скамейке. В девять часов их посадили, наконец, и поезд, обшарпанный и закопчённый, потянулся к Одессе. Садились новые пассажиры, чаще звучала украинская речь. «Давид Копперфильд» быстро приближался к концу; поезд, наоборот, охотно и подолгу торчал на каждой станции, лениво снимаясь с места, чтобы тянуться дальше. Правильно украинцы назвали поезд: потяг. Сонный, только и знает, что потягиваться. Смешные названия «Белокоровичи», «Гребёнка» больше не веселили.

В Киеве вышли, там должен был ждать их чемодан. Однако чемодана не было, и снова мать отчитывала какого-то вокзального начальника, что срывает ей творческую командировку. Тот угрюмо смотрел на её пыльные босоножки, мятую блузку и повторял однообразно: «В общем порядке, гражданочка. Прибудет ваш багаж, никуда не денется».

Жёлтые деревянные скамейки. Жёлтый цвет ожидания, тревоги, тоски.

Наконец они встретились с чемоданом и в Одессу въехали третьим по счёту поездом. Прямо на вокзале мама сняла комнату. Гордая своей предприимчивостью, повторяла: «Теперь начинается настоящий отпуск! Завтра с утра — на пляж». Они долго шли, неся по очереди тяжёлый чемодан, «додому», как приговаривала толстая хозяйка в платке с яркими розами, пока не оказались в окружении нескольких домишек. «Ось тут я живу, — хозяйка отперла подвал, показала железную кровать с белоснежным бельём и пухлыми, как она сама, подушками: — Ось ваша лiжко, лягайте та спiть».

— А дочка где ляжет? — удивилась Лидия. — Дайте хотя бы раскладушку!

Нимало не смутясь, тётка затараторила по-украински, но всё было понятно. Спорили они долго, но хозяйка повторяла твёрдо: «Навiще друге, вона ж дитина, хiба ж я не розумiю; лягайте вдвох».

Одесса не жалела палящего солнца. На крупном грубом песке пляжа загорелые парни азартно играли в волейбол, и мама ловко перебросила мяч. Ника слонялась по пляжу, её ругали за неуклюжесть — то наступила на чужую подстилку, то споткнулась, обсыпав песком чью то намазанную спину. Чёрное море оказалось мутно-коричневым и очень солёным. В довершение ко всему Ника вляпалась в мазутное пятно и долго пыталась смыть с купальника жирную грязь. Волейболисты перекидывали мяч.

— Мам!..

Обернувшись, Лидия засмеялась:

— Это что за чумичка?

Стараясь не испачкаться, потащила Нику в сторону, бросив парням: «Сестрёнка моя».

— Где ты так изгваздалась? И прекрати мамкать, ты не грудная! Здесь я тебе сестра, заруби это себе на носу.

Всё стало плохо. Захотелось уплыть в это чужое море, чтобы никто не нашёл. И пусть она бегает по берегу в поисках «сестрёнки», пусть врёт про свою творческую командировку — Ника будет далеко в открытом море, пока с проплывающего корабля не кинут ей спасательный круг, а юнга с открытым лицом Давида Копперфильда не бросится с палубы в волны ей навстречу. Корабль двинется в Турцию, где Вероника Подгурская останется жить навсегда, потому что мать от неё отказалась. Она напишет Инке письмо, и та разрыдается, как она сама ревёт, лёжа в тени скамейки на одесском пляже вместо того чтобы исчезнуть в море — ну его, там эта жирная гадость плавает. В тени было не так жарко, и девочка под пляжный гомон уплыла в дневную дрёму, как в Турцию. Земле не было дела до глупых девчоночьих обид — она жила по своим извечным законам, не обращая внимания на копошащихся людей, и передвинула тень скамейки, так что Ника проснулась от пульсирующей головной боли, с тошнотой и обгоревшей кожей.

…и снова крутнули калейдоскоп, где фрагменты складываются в орнамент, никогда не повторяющийся. Чуть заметный поворот возвратил в комнату, где мама говорит спокойно, но голос её накалён непонятным напряжением. Одесса, Чёрное море, ребёнку нужен отдых. Это ей нужен был отдых, нужно было вздохнуть свободно, почувствовать себя молодой, потому и назвала себя сестрой. Молодой, сильной, спортивной, легко пасующей трудный мяч; молодой и желанной — парни забыли про мяч и потянулись за ней в море. С берега многие с удовольствием следили, как свободно, легко, будто вальсируя, заплыла она за волнорез и повернувшись на спину, поплыла дальше уже одна, пока не скрылась её голубая шапочка. Так и до Турции добралась бы, как виделось её спящей в тени дочке, но вернулась не устав, а набравшись живительной свежести моря. На берегу перевела дыхание, сняла шапочку, тряхнула намокшими волосами; улыбнулась всем сразу и никому в отдельности. Случился ли у неё курортный роман, и если да, то с кем, не с волейбольным же юнцом? Ясно было одно: Лидии захотелось оттянуться, как сейчас говорят, отсюда и «сестра», и «прекрати мамкать». И выбор Одессы стал понятен: шпилька мужу, который некогда обещал свозить её в Сочи.

Картинка сложилась в калейдоскопе сегодня, но тогда Нике стоило усилий выговаривать привычное слово мама. Нечего мамкать, не маленькая. А через год ушёл отец, оказавшийся обыкновенным Михайлецом, а не папой; Лидия не вставала с дивана (потом это назовут депрессией) и в порыве искренности подарила Нике фотографию её настоящего отца. Незнакомый мужчина вполоборота смотрел не на фотографа, а в сторону; зимняя шапка скрывала волосы. На обороте материнским почерком написан был год её рождения и слово «конец», словно ребёнок не родился, а погиб. Или слово означало конец любви, а человек на фотографии не подозревал о рождении дочери? Вид у него был недовольный, губы плотно сжаты. Ника искала в зеркале сходства— и не находила; незнакомец, случайно ставший её отцом. Обыкновенная биология.

Отцы и дети… Полина любила и боготворила своего отца, который жил, почти не замечая её — всё внимание и нежность отдал Лидии. Почему? Не сумел (или не успел) за два года привязаться к старшей, а родившаяся малышка сразу пленила его — навсегда, до последних писем, адресованных не жене, а тоже ей?

«Опять я заехал в пункт, где стоит наша полевая почта, с трепетом перерыл всю корреспонденцию но, к великому моему огорчению, не нашёл от моей Лидушки ни одного письма».

«…мне невыносимо тяжело не получать от тебя писем. Пиши, роднушка, чаще».

«…моё письмо дойдёт к вам к 1-му мая, поэтому пользуясь случаем, поздравляю тебя, моя славная девочка, с праздником».

«Напиши, Лидусенька, видела ли ты картину «Разгром немецких войск под Москвой»? И напиши, с кем была в кино?»

«…Отослал маме деньги, чтобы купила тебе от меня подарок ко дню рождения. Я хочу, чтобы моя Лидуся была самая нарядная, самая счастливая…»