Чтение онлайн

Увидеть её, чтобы спросить и рассказать. О чём? — о многом. О ней. О себе. Не успела; теперь не спросишь и не расскажешь. Зато теперь можно мамкать, и никто не услышит. И тебе никогда не узнать, где была правда, где ложь.

Вероника села на скамейку. Вот этот аккуратный прямоугольник земли в каменной рамке — мать. Мёртвые сраму не имут. И ничего не имут — даже землёй, в которой лежат, они не властны распорядиться. Спросить у них ничего нельзя, да и не хочется. Какие могут быть вопросы или претензии к покойнику? Слово «мама» похоронено глубоко внутри, как она сама в земле. Смерть стёрла боль от унизительных слов: никогда у тебя не будет своей жизни, ни один мужчина тебя не полюбит. Дурное пророчество не сбылось, но ранило девочку-подростка — слова тех, кого любишь, ранят особенно больно. Сейчас на скамейке сидела седая пенсионерка.

…в темноте спал Алик в обнимку с Зайцем, ещё не зная, что для него через несколько лет обрушится мир. Он переживёт тот страшный день и сохранит рассудок, но станет невротиком. Из-под двери виднелся свет. Мать не спала. Никому не расскажешь об её жестоких словах. Я буду старой девой, как тётя Поля. Воображение не пускало представить Полину с длинными седыми распущенными волосами и в белом развевающемся платье — в представлении Ники старые девы выглядели именно так. Она бы сильно удивилась, узнав, что подруги матери, неудачливые бабы, как раз и были старыми девами.

Сказать было некому.

Потом, спустя несколько лет, многое прояснила Инка. «Манипулятор, — объяснила она. — Из тех, кому постоянно нужно быть в центре внимания, заботы, любви, а тут дядя Боря решил вернуться в семью…» — «Витя. Дядя Витя, чтоб ему пусто было». — «Ну, дядя Витя. Ты сбежала к тётке, поговорить не с кем — это на Западе чуть что, к психотерапевту бегут; Алик не считается, а поделиться драмой надо. Вот человек и разыгрывает: а что будет, если я умру? Тогда пожалеют, оценят и раскаются. У неё депрессия была, ты же говорила о таблетках. Такими “самоубийцами” половина психушки забита. И потом… она же не знала, что Алик первым придёт — она Витю своего ждала. Вот, почитай». Инкина книжка объясняла включённый газ и распахнутое окно, порез на локтевом сгибе вместо запястья, незапертую дверь. Имитация самоубийства, любительский спектакль.

И вспомнился давно растворившийся во времени Мишка, который рвался познакомиться с будущей тёщей, «а то неправильно получается». Влюблённый, наивный, он выпил вкусный кофе, но яд был не в кофе — в словах.

Его не в чем винить, евреи не женятся на антисемитках. Но может быть, так и лучше: дорого ли стоила его любовь, если не выдержала шантажа? И выходит, нужно сказать спасибо скромному надгробию, коли не нашла сил сказать это раньше. Камень не слышит, а пожилая пара с бидоном воды, только что прошедшая мимо, не обратила внимания. Чтобы говорить с ушедшими навсегда, голос не нужен.

Ничего не изменилось — стояла та же неподвижная тишина, только громко прогудел поезд: там, где кончалось кладбище, пролегала железная дорога. Ровный, длинный и — по контрасту с покоем вокруг — тревожный гудок, от которого Ника вздрогнула. Или вздрогнула от вдруг осенившей мысли: мать не знала, что такое счастье. Не знала, но хотела понять, как оно выглядит и как устроено. Мишка, полный счастьем, оказался отличным объектом для эксперимента. Осталось проверить его на прочность: а если так?..

И — получилось!

О господи, взмолилась атеистка Вероника Подгурская, ларчик просто открывался… Мать никого не любила, даже «Пашу с Мелекесса», ходившего тенью за лучшей подругой. В том давно прошедшем времени Лидия тоже захотела проникнуть в счастье любви, и повела за собой чужого жениха: а если так?.. И ничего не вышло: счастье не состоялось, Пашка уехал и рухнула вся затея, вынеся в остаток младенца, нечаянного и ненужного. Деление в столбик.

Нищая послевоенная молодость, ожидание судьбы, танцплощадка после работы как средство сбежать из дому, в котором она сидела девчонкой-брошенкой, кормила грудью ребёнка. Ника хорошо помнила крохотный жадный рот, ищущий сосок…

…кормила и вопреки всему ждала чуда: вдруг встретится настоящий он — и наступит счастье, состоится жизнь. Годы нанизывались, как петли на вязальные спицы, ребёнок уже ходил в садик — спица подхватила и поволокла за собой новую петлю; подруги, старые девы с таким же ожиданием в глазах и страхом одиночества, но мать его скрывала. После работы — в детский сад, потом домой, на Вторую Вагонную — жарить картошку. Ровесники давно расхватаны и сидят за семейными столами, а бывшие фронтовики на танцы не ходят, а дома на кухне скандальная Машка в затрапезе, но при муже. Появившийся на таком безрыбье Сергей Михайлец оказался спасителем от постылых вечеров, от одиночества, грозящего стать пожизненным.

Михайлец-молодец, Михайлец-удалец, рифмовала девочка на Второй Вагонной. Он возник словно по щелчку — свободный, без семерых по лавкам, оживлённый, как Дед Мороз, и подцепил на вилку янтарный лепесток жареной картошки. Откуда он взялся — не проездом ли из Ужгорода? Как они познакомились?.. Э-э… Дети принимают чудеса как данность, как Иванушка-дурачок из сказки. Самое главное — появился папа, соседская Людка больше не сможет дразниться. Папа, муж, Дед Мороз — и не могло ведь оказаться, что мешок его пуст и сам он не настоящий, а халтурщик из дома культуры с ватной бородой и в сатиновом псевдотулупе, не могло! Просто в жизни матери началась новая эра: отдельная квартира, семья; родился сын.

Так выглядело счастье. Или она назвала счастьем приятные бытовые перемены?

Сергей Михайлец гордился красавицей-женой и сыном. Однако по квартире слонялась нескладная девочка, вызывавшая недоумение и раздражение, как заусенец. Она росла, что требовало дополнительных расходов, была бестолкова — так и не научилась играть в шахматы, не умела делить в столбик. Вот Алик станет совсем другим…

…Несколько фигур мелькнуло за склоном, ещё. Вот показался и медленно, толчками на подъёме, проплыл гроб, за ним двигались люди с цветами в руках. У ворот сидят старушки, продают цветы. Говорят, они собирают свежие букеты с могил, сортируют, вяжут новые и приносят на следующий день. У них покупать неприятно, словно крадёшь у чужого покойника, чтобы почтить память своего, но Ника не успела на базар. Однако можно прийти завтра или послезавтра.

…Она хорошо помнила свою неистовую любовь к маме, тоску по ней — в детском саду, в больнице. Восхищение — ни у кого нет такой красивой мамы! Жалости к матери не чувствовала никогда, разве что в тот день, когда удалец-молодец ушёл с чемоданом. А потом остались ярость и страх, что тот день может повториться. И страх за брата.

«Большое видится на расстоянье», сказал кто-то; но возрастная дальнозоркость — это ещё и зоркость возраста, которая позволяет рассмотреть не только большое, но и мельчайшие детали, без которых главное искажено.

Счастье Лидии — муж и комфорт отдельной квартиры. Семья, на зависть менее удачливым подругам. И трудно поверить в это счастье, если ему мешали командировки. Нервничала, закрывала дверь и сердилась в трубку на мужа, на Ужгород, на всё что не она. Были ли это командировки, или — страшно подумать — Сергей Михайлец сделался центром чьей-то чужой жизни, которая требовала его присутствия и в результате поглотила его полностью? Муж уезжал — ускользал ужом — уходил и наконец ушёл по-настоящему. Что швырнуло в депрессию — его уход или стоявшее в дверях одиночество?