Чтение онлайн

На этот раз он не усмехнулся. Но и не обиделся. Уже прогресс.

В конце галереи двое слуг распахнули перед нами тяжелые двери. Я вошла вслед за Рейнаром — и сразу поняла, что здесь лгали так же тщательно, как в храме.

Комната была большой, темной, с высоким потолком и двумя узкими окнами, завешанными плотными шторами. У дальней стены — широкая кровать с резным изголовьем. Слева — камин, сейчас почти прогоревший. Справа — письменный стол, запертый шкаф, еще один столик, явно медицинский: на нем под белой салфеткой угадывались стеклянные флаконы, коробочки, металлический лоток. Возле кровати — ширма, кувшин с водой, таз для умывания, кресло, в котором, вероятно, ночевали сиделки или дежурные слуги. Слишком много предметов, связанных с уходом. Слишком мало — с жизнью мужчины тридцати двух лет.

Но главное было не это.

Пахло неправильно.

Не умирающим человеком. Не тяжелой инфекцией. Не разложением тканей. Не гниющей легочной мокротой, не печеночной сладостью, не почечной аммиачной тенью. Здесь пахло успокаивающими настоями, крепким вином, чистым бельем и препаратом на основе горькой коры — знакомым мне по старому миру только по общему типу воздействия. Еще — слабым запахом масла, которым иногда растирают мышцы лежачим больным. И все.

Я остановилась посреди комнаты.

— Что? — спросил Рейнар.

— Думаю, где именно здесь прячут вашу красивую легенду о смертельно больном хозяине.

Он медленно обернулся ко мне. Стояние давалось ему тяжело, это было видно уже без всякой магии и большого ума. Но тяжесть еще не равна безнадежности.

— Вы удивитесь, миледи, — сказал он холодно, — но я действительно болен.

— Не сомневаюсь. Я сомневаюсь в другом. В том, что вам дают шанс поправиться.

Двери за нами закрылись. Слуги остались снаружи. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга в полутемной комнате, где теперь не было ни тетки, ни священника, ни лекаря, ни публики. Только мужчина, которого слишком долго держали между постелью и титулом, и женщина, которой это с первого взгляда не понравилось.

— Снимите перчатки, — сказала я.

Его бровь чуть дрогнула.

— Это брачная просьба или врачебный приказ?

— Это момент, когда я пытаюсь понять, вы опасно упрямый пациент или просто любите умирать эффектно.

Он подошел к креслу и опустился в него так осторожно, будто тело на секунду решило напомнить ему цену любой вертикали. Потом снял одну перчатку. Затем вторую. Руки у него были красивые. И это раздражало не меньше, чем то, что он явно знал цену своим рукам даже в таком состоянии. Длинные пальцы, сухие ладони, заметные вены, несколько старых шрамов на костяшках. Ногтевые пластины чистые, не синие. Тремора почти нет. Только легкая дрожь после нагрузки.

Я подошла ближе.

— Не люблю, когда на меня так смотрят, — сказал он.

— А я не люблю, когда мне продают плохой диагноз.

— Вы слишком самоуверенны.

— Вы слишком долго лежали среди людей, которые не привыкли, что им возражают.

Я взяла его за запястье раньше, чем он успел убрать руку.

Пульс был быстрым, но не катастрофическим. Ровным. Не таким, как у человека, стоящего на краю сепсиса или длительной органной недостаточности. Температуры по коже не чувствовалось. Ладонь холодная, сосуды сужены. Хроническая слабость, возможно действие препаратов, возможно истощение нервной системы, возможно последствия приступов. Но не картина обреченного.

Он следил за моим лицом пристальнее, чем за своими ощущениями.

— Ну? — спросил он.

— Ну, вас не пора отпевать.

— Обнадеживает.

— Не для всех.

Я отпустила его руку и отошла к медицинскому столику. Салфетка лежала слишком аккуратно, словно ее поправляли перед визитами. Я сняла ткань. Под ней оказались шесть флаконов из темного стекла, коробка с порошками, пузырек с настойкой янтарного цвета, ложечка, мерный стаканчик и шприц с металлическим корпусом — странная местная конструкция, многоразовая, но вполне понятная по принципу. Рядом — стопка чистых бинтов и небольшая книжка в кожаном переплете.

— Не трогайте, — сказал Рейнар резко.

Я даже не обернулась.

— Почему? Боитесь, что я найду что-то интересное?

— Боюсь, что вы найдете слишком мало и сделаете слишком много выводов.

— Я врач. Мы этим и занимаемся.

Я открыла первый флакон и понюхала. Седативный настой, тот же общий след, что был в чашке Эстер. Второй — густой, горьковатый, с тяжелым смоляным запахом. Третий почти не пах, но на стекле оставался маслянистый налет. Четвертый вызвал у меня мгновенную настороженность: в аромате пряталась сладость, за которой часто скрывают вещества, способные угнетать реакцию, память и мышечный тонус.

— Как часто вам это дают?

— Что именно?

— Все подряд. Или у вас здесь любимая семейная традиция — сначала травить, потом молиться?

— Орин назначает по состоянию.

— Значит, часто.

Я перелистнула книжку. Почерк аккуратный, сухой, безэмоциональный. Даты. Часы приема. Капли, порошки, инъекции. Послеобеденный настой. Вечерний отвар. Ночной эликсир при возбуждении. Отдельно — отметки о приступах: дрожь, потеря контроля, спутанность речи, слабость конечностей. Слишком тщательно. Слишком гладко. Так пишут не историю болезни, а документ, который когда-нибудь придется кому-то показывать.

— Это писал Орин?

— Иногда он. Иногда сиделка под его диктовку.

— Приступы начались когда?

— Почти год назад.

Я подняла голову.

— Почти год — это не дата.

— Весной.

— После чего?

Рейнар замолчал.

Я повернулась. Он сидел, чуть запрокинув голову на спинку кресла, и смотрел в потолок так, будто решал, стоит ли мне хоть что-то говорить.

— После смерти моей жены, — произнес он наконец.

Вот оно.

Я медленно закрыла книжку.

— Первой леди Валтер.

Он перевел взгляд на меня.

— Значит, вы уже видели портрет.

— Да. Мне не понравилось, как быстро ваша тетка побледнела, когда я спросила, умерла ли она тоже вовремя.

Угол его рта дрогнул. Снова без настоящего смеха.

— Тогда вы задаете опасные вопросы, миледи.

— А вы привыкли на них не отвечать.

— Вы мне никто, чтобы я исповедовался.

— А вы мне пока никто, чтобы я делала вид, будто верю в вашу красивую семейную болезнь.

Молчание повисло жесткое, но не пустое. Мы уже не проверяли, кто первый дрогнет. Мы примерялись, насколько далеко можно зайти, прежде чем другой ударит.

Я снова посмотрела в записи.

— Приступы выглядят странно. Тут слишком много симптомов, которые удобно объяснять нервным истощением, но не складываются в одну чистую картину. Потеря сил, туман в голове, дрожь, редкие провалы речи, невозможность долго стоять, сонливость после приема препаратов, усиление слабости по вечерам… Либо у вас крайне небрежный организм, либо вас год кормили тем, после чего даже бык станет философом у стены.